На следующий день после переезда я записывала женщину, которая сорок лет работала в районной парикмахерской. Она пришла с альбомом и первым делом попросила не называть её ветераном.

— Мне шестьдесят четыре, — сказала она. — Я ещё клиенток переживу. Вы пишите просто: Валентина.

Я записала.

Музей заказал продолжение. Теперь голосов было семь, и каждый требовал времени, которого я прежде тратила слишком много на проверку чужих сообщений. По вечерам у меня болела спина, заканчивались продукты, иногда хотелось всё бросить и вернуться к экскурсиям с готовым техническим заданием. Зато утром я обычно знала, зачем встаю.

В пятницу я написала Роману: «Хочу увидеться. Не для разговора с родственниками и не по работе. Если ты тоже хочешь, давай в воскресенье».

Ответ пришёл через час.

«Хочу. После трёх могу».

Я предложила кафе возле музея. Он согласился.

* * *

Роман пришёл в обычной рубашке, чуть помятой у локтей. Сел напротив, не пытаясь сразу сократить расстояние.

— Привет.

— Привет.

Мы улыбнулись друг другу, и я едва не расплакалась от того, как мало для этого требовалось.

— Ты подстриглась, — сказал он.

— Да. Мне не захотелось собирать волосы каждый день.

Он кивнул.

— Тебе идёт.

Я почувствовала, как внутри тут же поднялось знакомое подозрение. Он увидел, что я перестала улыбаться.

— Слишком похоже на комплимент? — спросил он.

— Это и есть комплимент.

— Да. Я сказал то, что подумал. Доказательств у меня нет.

Я посмотрела на него и медленно выдохнула.

— Придётся принять.

Мы заказали кофе. Я рассказала про Валентину и её условие. Он — про студию. Женя остался, но договорился вести деньги сам, пока они оба не привыкнут к новой работе. Помещение было крошечным, в полуподвале, зато сухим. Вместо дорогого дивана они поставили два стула, один качался.

— Уже есть заказы?

— Немного. Недавно записывали инструкцию к садовому измельчителю.

— Я видела ролик. Ты теперь умеешь?

— После четырёх часов записи я уверен, что сам кого угодно измельчу.

Я засмеялась. Он улыбнулся, не спеша продолжать.

Раньше я бы испугалась паузы и заполнила её следующей историей. Сейчас отпила кофе. Он тоже не торопился.

— Я думала о том голосовом, — сказала я наконец.

Роман поставил чашку.

— Я тоже.

— Иногда мне кажется, что я могла бы забыть заказ, если бы не оно.

— Не прошу забывать.

— А чего просишь?

Он посмотрел на свои руки.

— Пока — ещё одной встречи. Если сегодня тебе не станет хуже от того, что я здесь.

Я задумалась. В кафе было шумно, за стойкой мололи кофе, по проходу протискивалась женщина с коляской. Роман отодвинул стул, освобождая ей место, и снова повернулся ко мне.

Мне не становилось хуже. Было страшно — да. Но уходить не хотелось.

— Я не смогу проверять тебя всю жизнь, — сказала я.

— И я не хочу жить на проверке. Я виноват в том, что сделал. Но если мы попробуем, мне придётся иметь право сказать тебе что-то неприятное и не услышать в ответ про деньги.

Я опустила взгляд. Это было справедливо и совсем не похоже на удобное предложение.

— Не обещаю, что ни разу не сорвусь.

— Я тоже не обещаю всё делать правильно.

— Тогда что у нас есть?

Он посмотрел мне в лицо.

— Возможность говорить раньше, чем станет совсем плохо.

Я покрутила чашку за ручку. Слишком простое условие после всего, что мы натворили. И всё же выполнить его раньше не смог никто.

— В среду есть небольшой концерт, — сказала я. — Давай сходим?

Он согласился, и я пообещала прислать подробности.

* * *

После кофе мы вышли на улицу, и оказалось, что у нас нет следующего пункта. Я привыкла к Роману, который знал, куда идти: к реке, в библиотеку, за лучшими помидорами. Этот сунул руки в карманы и спросил:

— Тебе домой?

— Не обязательно.

— Тогда можно немного пройтись. Я здесь почти не бываю.

Мы повернули туда, где было меньше машин. На углу Роман остановился перед витриной хозяйственного магазина. За стеклом висела сковорода, обещавшая готовить без масла, воды и, судя по картинке, участия человека.

— У вас с измельчителем новая работа? — спросила я.

— Нет. Моя дома стала прилипать.

— Еда?

— Всё. Кажется, даже взгляд.

Он открыл дверь. Я последовала за ним, хотя ничего покупать не собиралась. Продавщица спросила, какая у нас плита. Мы ответили одновременно: «Газовая» и «Электрическая».

Она посмотрела с интересом.

— Мы пока по отдельности готовим, — пояснила я и тут же покраснела от этого «пока».

Роман изучал этикетку с таким вниманием, будто на ней напечатали результаты его обследования. Только ухо, обращённое ко мне, порозовело.

Продавщица оказалась деликатной женщиной. Предложила две сковороды, не уточняя наши намерения.

— Мне одну, — сказал Роман. — Маленькую. На большую я опять нажарю на троих.

— А потом?

— Потом буду три дня есть. Ты картошку разогретую любишь?

— Нет.

— Вот и я. Но выбросить жалко.

Он расплатился. На улице пакет смешно торчал длинной ручкой, и я наконец перестала пытаться понять, состоялось ли свидание. Мы ходили по городу, покупали ненужную мне сковороду, спорили, куда ведёт короткий проход между домами. Роман ошибся. Пришлось возвращаться мимо дворника, который уже один раз объяснил нам, что там закрыто.

— Я говорил, — сообщил дворник без всякого удовольствия.

— Я видел калитку, — оправдался Роман.

— Я её и закрыл.

Я засмеялась. Роман тоже, но не сразу. Он не любил ошибаться даже в такой ерунде. Раньше это, наверное, показалось бы мне признаком силы. Теперь я смотрела, как он мнёт ручки пакета, и узнавала того человека, который на викторине никак не мог уступить чужому ответу.

— Ты сейчас сердишься на калитку или на меня?

— На себя. Ты сказала, что туда не надо.

— Я повторила за дворником. Не отнимай у него заслугу.

Он хмыкнул, подхватил пакет удобнее.

У сквера позвонил Денис.

Имя на экране было видно нам обоим. Я почувствовала, как сразу выпрямилась, будто меня застали за чем-то запретным. Роман отвернулся к афише. Я могла не отвечать, но утром мы договаривались обсудить оценку квартиры, а потом я сама не перезвонила.

— Мне нужно две минуты, — сказала я.

— Конечно.

Денис перечислил документы, которые нашёл, спросил, сохранилась ли у меня квитанция за замену окон. Я вспомнила синюю папку, сказала, где лежит. Он переспросил, в каком ящике, хотя знал наш комод лучше любого человека на свете.

— Денис, нижний, под скатертями.

— Я смотрел.

— Значит, переложили. Посмотрю у себя вечером.

— Ты не дома?

Роман стоял в нескольких шагах от меня, изучая афишу детского кукольного спектакля. Я подумала, как глупо сейчас делать вид, что мы с ним случайные прохожие.

— Нет. Я гуляю. Напишу, когда найду.

— С ним?

— До вечера.

Я закончила разговор. Роман повернулся, но по лицу я не могла понять, слышал ли он последний вопрос.

— Прости.

— За что?

— Звонок.

— Ты предупредила.

Он сказал это спокойно. Слишком спокойно, и мне захотелось выяснить, не скрывает ли он раздражение, чтобы ещё час побыть хорошим.

— Тебе правда всё равно?

Роман прищурился от солнца.

— Нет. Мне неприятно слышать его голос. Я узнал, хоть и не собирался слушать. Но у вас квартира, дочь, девятнадцать лет. Было бы странно, если бы вы решали всё через голубей.

— Он спросил, с тобой ли я.

— Я слышал.

— Я не ответила.

— Тоже слышал.

Мы помолчали. У меня начали болеть пальцы: я слишком крепко держала телефон.

— Ты хочешь, чтобы я ответила?

— Я хочу ещё погулять, — сказал Роман. — И не хочу звонить ему твоим голосом. Оля, я уже один раз влез туда, где меня быть не должно.

Я убрала телефон в сумку. Мы прошли мимо афиши, и только через несколько шагов он добавил:

— Но если ты спрашивала, ревную ли, — да. Не особенно красиво.

У меня потеплело лицо.

— Я не собиралась проверять.

— Хорошо. Потому что я собирался сказать, что вообще не ревную. И уже почти поверил.

В этот раз мы засмеялись одновременно.

В сквере свободной оказалась одна скамейка — перед детской площадкой, на которой мальчик настойчиво объяснял отцу, почему песок нельзя пересыпать взрослым совком. Мы сели. Между нами лежала сковорода, и я осторожно подвинула её к Роману, чтобы освободить место.

Он убрал пакет на землю.

Я смотрела на его руки. Мне хотелось взять одну, но после кафе это казалось слишком большим обещанием. Я знала, как он пахнет под дождём, помнила его ладонь у себя на талии, а теперь не решалась коснуться пальцев на деревянной скамейке.

— У тебя зажило, — сказала я, показывая на большой палец.

— Да.

Он протянул руку. Я повернула её, увидела узкую розовую полоску. Погладила рядом, очень легко. Роман перестал двигаться.

— Я тогда хотела принести тебе воды, — сказала я.

— Когда?

— У Лидии Павловны. Ты кашлял.

— Я помню.

— И не принесла. Боялась, что сразу начну тебя спасать перед всеми.

Он посмотрел на наши руки.

— Я сам мог попросить.

— Мог.

Мне стало жаль эту глупую воду, которой не было на столе. Всех нас, сидевших с сухими ртами и следивших, кто первый выдаст себя движением. Я положила ладонь на его пальцы, уже не делая вид, что осматриваю порез.

Роман накрыл её второй рукой.

Мы сидели так несколько минут. Мальчик с совком расплакался, отец сел прямо в песок, и вопрос вдруг решился. Я не смотрела на часы. Роман не предлагал сделать фотографию.

У метро он отпустил мою руку раньше, чем мне захотелось.

— У тебя какой вход?

— Этот.

— Тогда до среды? Если концерт ещё в силе.

Я ещё не купила билеты: хотела дождаться вечера, когда станет ясно, не передумает ли кто-нибудь из нас.

— В силе. Пришлю время.

Он наклонился и поцеловал меня в щёку. Я успела почувствовать дыхание у виска, и всё тело отозвалось с такой готовностью, что стало страшно. Хотелось повернуть лицо, задержать его за воротник. Вместо этого я сказала:

— Сковороду не потеряй.

Роман поднял пакет.

— Теперь особенно жалко будет.

В вагоне я стояла у двери и улыбалась своему отражению, пока не увидела рядом пожилую женщину, тоже улыбающуюся мне. Отвернулась, потом посмотрела снова. Она ничего не спросила.

* * *

Вечером приехала Ася. Привезла удлинитель, который я оставила у Тани, и пакет слив. На вопрос, откуда сливы, ответила, что соседка по квартире вернулась от родителей и теперь им нужно срочно накормить всех знакомых.

Мы мыли их над раковиной. Дочь рассказывала про монтаж, я слушала и пыталась не вставлять в каждый поворот истории собственную радостную новость. От этого, наверное, выглядела странно, потому что Ася в конце концов посмотрела на меня поверх сливы.

— Мам, что?

— Ничего.

— Ты уже третий раз вымыла эту.

Я положила фрукт в миску.

— Я сегодня встречалась с Романом.

Ася не спросила, каким. Вытерла руки, присела на край стула.

— И?

— Хорошо было.

Она кивнула. Я начала складывать полотенце, хотя оно было мокрым и складывать его не требовалось.

— Я не прошу тебя радоваться, — сказала я.

— А я ещё ничего не сказала.

— Прости.

Ася покрутила сливовую косточку между пальцами.

— Ты будешь говорить, если он здесь? Когда я собираюсь приехать.

— Да.

— Не потому, что я не войду. Просто хочу знать заранее.

— Буду.

Она посмотрела на коробку у стены.

— А эту разберёшь? У тебя же тарелки там.

Мы вытащили тарелки, нашли мой старый заварник и две Асини школьные тетради, случайно попавшие ко мне при переезде. В одной на задней обложке было написано: «Мама сказала: потом. Потом уже кончилось».

— Это что? — спросила я.

Дочь заглянула через плечо и засмеялась.

— А, спектакль. Я просила в театр, ты всё была занята. Лет в тринадцать, наверное.

Я провела пальцем по детскому почерку.

— Мы сходили?

— Да. Не на тот. На тот билетов уже не было.

— Тебе понравилось?

— Мам, я не помню. Там кто-то в конце упал со стула.

Мы обе засмеялись. Ася забрала тетрадь, полистала, потом отложила в свою сумку. Я не стала спрашивать, была ли хорошей матерью. В тринадцать ей хотелось в театр. Сегодня — чтобы её предупреждали о мужчине в моей квартире. Это я хотя бы могла сделать.

Когда дочь ушла, я нашла квитанцию за окна. Сфотографировала, отправила Денису без пояснений. Роман написал почти одновременно: «Проверил. Сковорода работает. Я пока тоже».

Я ответила: «Хорошо. До среды ничего не измельчай».

Положила телефон на зарядку и пошла мыть тарелки. Потом вернулась, перечитала нашу переписку и разрешила себе ещё немного поулыбаться.