Следующая встреча сорвалась.

Я освободила среду, закончила работу заранее и купила билеты на небольшой концерт. Роман позвонил за два часа до начала.

— Оля, я не приеду. Запись затянулась, я почти не спал. Хочу домой.

Я стояла перед зеркалом с одной надетой серьгой.

— Ты заболел?

— Нет. Просто вымотался. Я могу приехать, но буду сидеть и ждать, когда закончится.

— Очень заманчиво.

Он помолчал.

— Прости, что поздно сказал. За билет переведу.

Вот это было совсем зря. Я сняла серьгу, положила на комод и резко ответила:

— Конечно. Удобно, когда всё можно оплатить.

Тишина в трубке стала тяжёлой.

Я закрыла глаза.

— Подожди. Это было гадко. Я не должна была.

Роман выдохнул.

— Я предложил билет, потому что ты потратилась.

— Я поняла. Мне обидно. Я ждала весь день и теперь чувствую себя дурой с одной серьгой.

— Почему с одной?

— Вторую не успела надеть. Ты позвонил.

Он не засмеялся.

— Мне жаль. Я действительно хочу домой и спать. Не хочу придумывать тебе уважительную причину.

Я посмотрела на своё отражение. Можно было проверить, в студии ли он. Попросить фотографию. Написать Жене, с которым ещё даже не была знакома. В голове за секунду выстроилось столько способов унизить нас обоих, что я испугалась самой лёгкости.

— Хорошо, — сказала я. — Спи. Я позову Таню.

— Давай завтра я тебе позвоню?

— Давай. После семи. Раньше у меня запись.

Таня пришла на концерт с бутербродом в сумке. В антракте мы поделили его пополам, потому что очередь в буфет была длиннее первой части программы.

— Ну что твой? — спросила она.

— Спит.

— Разумный мужчина.

— Ты на чьей стороне?

— На стороне бутерброда. Ешь, сейчас звонок.

Роман позвонил на следующий день в семь десять. Спросил, как концерт, выслушал про солиста и бутерброд. Рассказал о записи. Не прислал справку о своём местонахождении, и я её не потребовала.

Мы договорились на субботу.

* * *

В субботу Роман предложил поехать к реке, но другой — на противоположном конце города, где он иногда бегал. Я согласилась и утром обнаружила, что стою перед шкафом в том же платье, которое брала в гостиницу.

Сняла. Надела джинсы. Потом рассердилась: я купила платье за два года до знакомства с ним и не собиралась отдавать его той поездке вместе со всеми остальными вещами.

Роман ждал у выхода из метро. Увидев меня, улыбнулся, но про платье ничего не сказал. Я почти сразу рассказала ему о своём утреннем переодевании. Он посмотрел на меня с удивлением.

— Я и не помнил, что ты была в нём там.

— Спасибо. Очень утешительно.

— Оля, я помню, как ты в автобусе положила руку мне на колено. А сколько у тебя было карманов — нет.

— Два, — сказала я. — Очень удобных.

Он рассмеялся. Мы пошли к набережной.

Вдоль воды проходила любительская велогонка, о которой Роман не знал. Музыка гремела из колонок, ограждения не давали подойти к реке. Мы долго шли вдоль ленты, прежде чем нашли проход. Он извинился, я пожала плечами. После гостиничной дороги мне даже нравилось, что он не предусмотрел всё заранее.

Потом начался дождь.

Мы постояли под козырьком закрытого киоска. На этот раз дождь не собирался красиво заканчиваться после разговора. Вода затекала в босоножки, музыка стала ещё громче, а с крыши мне за воротник упала капля размером с перепелиное яйцо.

— Поехали куда-нибудь, — сказала я.

— Здесь минут двадцать до кафе.

— До любого тёплого места.

Он замялся.

— Я живу через две остановки. Можно у меня обсохнуть. Но если тебе не хочется…

— Хочется обсохнуть.

— Я понял.

Автобус пришёл полный. Мы стояли у задней двери, и я держалась за Романово предплечье, потому что до поручня не могла дотянуться. На повороте он обнял меня за талию. Я не отодвинулась.

У его дома пахло мокрым асфальтом и жареным луком из открытого окна. Роман долго искал ключи. Потом достал их из того кармана, в который уже дважды заглядывал.

— Ты нервничаешь?

— У меня там не убрано.

— Я с тобой в лифте, а не с санитарной комиссией.

Он посмотрел на меня.

— Всё равно нервничаю.

Мне стало легче. Я тоже представляла, как войду к нему, увижу кровать и не смогу придумать, куда смотреть.

Кровать оказалась за закрытой дверью. Сначала я увидела пять пар обуви в коридоре, складную сушилку и картонную коробку с надписью «Провода хорошие». Роман убрал кроссовки ногой, сразу пожалел об этом и поставил руками.

— Плохие где? — спросила я.

— Тоже там. Я оптимист.

Он принёс полотенце и большую серую футболку. Я переоделась в ванной, повесила платье на плечики над ванной. В зеркале отразилась женщина с размытой тушью и мокрой чёлкой. Футболка доходила почти до колен, ноги казались совсем голыми.

Я долго мыла руки, хотя уже помыла их.

Когда вышла, Роман стоял на кухне у открытого холодильника. Увидел меня и забыл закрыть дверцу. Холодильник запищал, и мы оба вздрогнули.

— Он всегда так реагирует на гостей? — спросила я.

Роман закрыл дверцу.

— Только на некоторых.

Я засмеялась и села за стол. Между нами опять было то тёплое, опасное молчание, от которого хотелось двигаться ближе. Я положила ладони на колени. Он включил чайник, спросил, голодна ли я.

В холодильнике нашлись яйца, помидоры и сыр. На полке стояла новая сковорода.

— Наконец посмотрю в деле, — сказала я.

— Только без завышенных ожиданий. Ей всего неделя.

Роман поставил передо мной доску, я начала резать помидоры. Он встал рядом, включил плиту, случайно задел моё плечо своим. Никакой музыки не было. За стеной работала дрель, холодильник урчал, я резала слишком толстые ломтики, потому что следила за его рукой.

— Можно тоньше? — спросил он.

Я подняла голову.

Он сразу понял выражение моего лица и чуть отступил.

— Для яичницы. Не вообще по жизни.

— А я уже почти ушла с помидором.

— Не уходи. Можно и так.

Я дорезала тоньше, толкнула его локтем. Он улыбнулся, и напряжение вышло из меня вместе со смехом. Было непривычно понимать, что замечание о помидоре не обещает длинного списка моих недостатков.

Мы ели у окна. Роман рассказывал, как три года снимал квартиру с приятелем, который ставил будильник на пять сорок и ни разу не вставал раньше восьми. Я — как мы с Таней в молодости делили единственное приличное пальто на свидания и однажды обе договорились на вечер пятницы.

— Кто пошёл?

— Таня. Я сказала своему, что заболела.

— Почему уступила?

— Её мужчина обещал ужин, а мой — погулять. В феврале. Мы приняли хозяйственное решение.

Роман засмеялся так, что пришлось поставить чашку. Я смотрела на него и думала: вот этого Денис не писал ему в инструкции. Этой истории Денис и сам не знал. Она случилась до него, и я почему-то много лет считала, что всё интересное из той жизни уже рассказано.

На холодильнике висела фотография Романа с пожилым мужчиной. Они стояли возле машины с поднятым капотом. Я узнала машину по руководству, которое он купил в том посёлке.

— Это твой отец?

Роман кивнул.

— Здесь уже плохо себя чувствовал. Но всё равно велел открыть, посмотреть. Будто я без него мог три гайки перепутать.

— Мог?

— Четыре. Там четыре было.

Он посмотрел на фотографию. Я не стала спрашивать, как отец умер. Роман сам заговорил после паузы: как приехал к нему с пакетом фруктов, как отец рассердился на виноград с косточками, как они вместо серьёзного разговора весь вечер смотрели передачу про ремонт дорог.

— Я потом всё вспоминал: надо было сказать что-нибудь. Спросить. А мы ругали дорожников.

Он усмехнулся, не глядя на меня.

— Он ругал?

— Ещё как.

— Значит, вечер был неплохой.

Роман провёл большим пальцем по ручке чашки.

— Наверное.

У меня сжалось сердце от знакомого движения: он снова трогал чашку, как в кафе, когда выбирал трудные слова. Я могла сказать, что мы непременно запишем его рассказ, сохраним память, придумаем что-то правильное. Вместо этого спросила, остался ли виноград.

— Что?

— Вы его съели?

— Съели. Он косточки в блюдце складывал, считал. Доказывал, что я купил самые дорогие отходы.

Мы оба засмеялись. Роман встал, убрал тарелки. Я хотела помочь, он сказал, что справится, и включил воду. Я сидела у него на кухне в его футболке, поджав согревшиеся ноги, и вдруг поняла, что мне не хочется проверять время. Совсем.

Пока он мыл посуду, я прошла в комнату за телефоном. На столе лежали распечатки, карандаш, раскрытая тетрадь. Я прочитала верхнюю строку прежде, чем сообразила, что это чужое: «Если вас мучают…» Дальше шла реклама средства для суставов.

Под листом торчал сложенный пополам договор. Мне хватило бы одного движения, чтобы посмотреть заказчика.

Я отступила от стола.

— Ты можешь брать книги, — сказал Роман из дверей.

Я вздрогнула.

— Я не книги смотрела.

Он перевёл взгляд на стол. Потом на меня.

— Я знаю, как это выглядит, — сказала я слишком быстро. — Просто увидела бумагу и подумала…

— Что это очередной заказ на кого-то?

Я не ответила. Роман прислонился к косяку.

— Оля, я могу сейчас показать все бумаги. Но завтра будет ящик, послезавтра телефон.

Мне стало жарко, хотя волосы ещё были мокрыми.

— Я не открыла.

— Вижу.

Он подошёл, положил на договор рекламный лист и убрал оба в папку. Спокойно, без вызова. Я смотрела на его руки и чувствовала злость — на него, на себя, на то, что хороший день всё равно упёрся в эту бумагу.

— Мне нужно время.

— Я даю. Но стол будет здесь. И бумаги тоже.

Он вышел на кухню. Я осталась посреди комнаты, кутаясь в футболку. Хотелось немедленно одеться и уйти, наказать его тем, что мне стало стыдно. Вместо этого я прошла в ванную, потрогала подол платья. Он был почти сухим.

Я переоделась, вынесла футболку аккуратно сложенной. Роман сидел за столом.

— Уходишь?

— Да. Но не из-за папки. Уже вечер.

Он кивнул, не поверив до конца, и это было видно.

— Мне было хорошо, — добавила я. — И сейчас тоже. Просто неловко.

Он поднял голову.

— Останься ещё на чай. Неловко можно и здесь.

Я поставила сумку на пол.

Во второй раз мы пили чай с сухими печеньями, найденными в шкафу. Роман разломил одно, понюхал и отложил.

— Нет. Это, кажется, для гостей, которых больше не зовут.

— Тогда мне два. Я сегодня отличилась.

Он покачал головой, выбросил пачку. Достал мёд. Мы поссорились совсем немного, не успев стать врагами, и теперь сидели за тем же столом, собирая ложками засахаренный мёд. Я не знала, считать ли это удачным свиданием. Но когда Роман проводил меня до остановки, я сама прижалась щекой к его груди на прощание.

Он обнял меня за плечи. Не поцеловал. Я чувствовала, как ему хочется, и от этого хотелось ещё сильнее.

— До вторника? — спросил он.

— До вторника.

Я поехала домой с его зонтом. Он остался стоять под козырьком, и я видела его ещё несколько секунд через мокрое стекло.

* * *

За три недели у нас появилось несколько простых привычек. Он спрашивал, удобно ли звонить. Я говорила, если была занята, вместо того чтобы разговаривать сквозь раздражение. Мы ели в кафе, ходили по городу, однажды вместе выбирали мне рабочий стул и не сошлись во мнениях. Я купила тот, который нравился мне. Роман помог донести коробку и не напомнил потом, что предупреждал, когда у меня затекла спина.

Я впервые приехала к нему в студию в конце рабочего дня. Женя оказался худым человеком в очках, который посмотрел на меня внимательно, но не стал изображать многолетнего знакомого.

— Ольга? Здравствуйте. Рома в аппаратной. Только осторожно, у нас порог.

Я осторожно перешагнула.

В комнате пахло деревом и свежей тканью. На стене висел лист с расписанием, половина клеток пустовала. Роман сидел у компьютера и слушал запись. Заметив меня, снял наушники.

— Пять минут?

— Конечно.

Я устроилась на стуле. Он качнулся.

— Не тот, — предупредил Женя из соседней комнаты. — Этот у нас для оптимистов.

Я пересела.

Роман закончил, выключил оборудование и отдал Жене ключ. Никакого подаренного мне спектакля: человек доработал свою работу и вышел вместе со мной на улицу.

Мы шли до остановки пешком. Начинался ранний осенний вечер, в окнах уже горел свет. Возле дома с цветочным магазином я остановилась.

— Что? — спросил Роман.

— Ничего. Просто подожди.

Я взяла его за руку. Он посмотрел на наши пальцы, потом на меня.

— Я всё ещё боюсь, — сказала я.

— Я тоже.

Я шагнула ближе. Он коснулся моей щеки, осторожно, но не так, будто я могла сломаться. Ладонь была тёплая, у большого пальца осталась тонкая полоска от пореза.

Я подняла лицо сама.

Первый поцелуй вышел неловким: я улыбнулась раньше, чем он приблизился, мы задели друг друга носами. Роман тихо рассмеялся, и напряжение отпустило настолько, что во второй раз я уже не думала, как выгляжу со стороны.

Он обнял меня, я держалась за его рубашку. Мимо прошли люди, хлопнула дверь магазина, кто-то попросил пропустить к подъезду. Мы отступили, не разжимая рук.

— Пойдём ко мне? — спросила я.

Роман посмотрел мне в глаза.

— Ты уверена?

— В том, что хочу, — да.

Он кивнул и поцеловал меня ещё раз, коротко, прежде чем мы пошли к остановке.

Дома я сразу сказала, что ужасно нервничаю. Он признался, что тоже, и это помогло больше, чем любые уверенные слова. Мы долго сидели на кухне, пили воду, потом я взяла его за руку и увела из-за стола.

Утром Роман проснулся раньше. Я услышала, как на кухне щёлкнул чайник, но не встала сразу. Лежала под одеялом, трогала кончиками пальцев его подушку и прислушивалась к собственному состоянию.

Ничего не стало забытым. И всё же мне было хорошо.

Из кухни донеслось:

— Оля, у тебя яйца намертво прилипают к сковороде. Это особенность или я что-то делаю не так?

Я засмеялась в подушку, потом встала и пошла смотреть.