Сестра Лидии Павловны позвонила в дверь раньше условленного времени. Принесла салат и, увидев нас на кухне, сразу всё поняла по лицам.

— Ну что, разобрались? — спросила она, снимая крышку с контейнера. — Оля, ты тоже, конечно, хороша. Зачем ехать, если знала? Я этого не понимаю.

Я открыла рот.

На телефоне у меня была полная переписка. Можно было показать ещё. Объяснить, как меня унизило обрезанное фото, как я хотела вернуть себе право смеяться. Можно было добиться хотя бы от одного человека в этой комнате полного, безоговорочного согласия.

Я посмотрела на праздничные тарелки, сложенные на холодильнике. На жёлтые розы, которые Лидия Павловна всё ещё не поставила в воду.

— Я и сама не всем в этой поездке горжусь, — сказала я. — Но больше разбирать её за столом не буду.

— Мы же по-семейному…

— Я услышала ваше мнение.

Я поднялась и взяла со стола букет.

— Где у вас ваза?

Лидия Павловна указала на верхнюю полку. Я достала вазу, наполнила водой. Роман встал следом.

— Я пойду. С днём рождения, Лидия Павловна. Простите, что вам пришлось всё это выслушать.

Она кивнула. Не простила его, не назвала хорошим человеком, не предложила остаться к ужину.

Я вышла проводить.

У лифта Роман застегнул часы, которые снимал, чтобы поправить пластырь.

— Спасибо, что пришёл, — сказала я.

— Я должен был подтвердить.

— Про запись Тане… Мне стыдно. Я хотела сделать тебя смешным, чтобы самой не чувствовать себя жалкой. Это не оправдание.

Он посмотрел на меня. Близко, впервые за этот день без посторонних.

— Я понимаю, почему ты злилась. Но услышать было тяжело.

— Знаю.

— Нет. Думаю, каждый из нас теперь знает только свою часть.

Я кивнула. Он не торопился нажимать кнопку лифта, и я почти попросила его остаться. Потом увидела, как он устал.

— Я не буду тебе писать какое-то время, — сказал он. — Не в наказание. Мне нужно перестать ждать от тебя решения каждый час.

— Хорошо.

Лифт приехал. Роман вошёл, обернулся, будто хотел ещё что-то сказать, но только кивнул.

Я вернулась на кухню. Лидия Павловна резала хлеб.

— Останешься? — спросила она.

— До Асиного приезда. А потом посмотрю.

Она подвинула мне доску с огурцами. Я взяла нож. Работать руками было легче, чем стоять посреди комнаты.

Когда приехала дочь, я вышла встретить её сама. Она обняла бабушку, отдала подарок, затем спросила меня шёпотом:

— Всё?

— Да, — ответила я. — Сегодня всё.

Денис сел рядом с братом, Ася — с бабушкой. За праздничным столом рядом со мной оставался пустой стул. Я не пересаживалась, чтобы скрыть его.

* * *

Ася незаметно подвинула ко мне хлеб. Я взяла кусок и только тогда поняла, что почти ничего не ела с утра. За столом говорили о ремонте у Сергея, о новом лифте, о том, что в магазине перестали продавать хороший творог. Лидия Павловна отвечала рассеянно, но постепенно включилась в разговор и даже поспорила с сестрой о рецепте пирога.

Я сидела и училась не ждать, что каждая пауза сейчас обернётся вопросом ко мне. Несколько раз Денис ловил мой взгляд. Я отводила глаза, когда не хотела говорить, и не объясняла почему.

Когда принесли торт, Ася помогла бабушке распаковать лампу. Денис нашёл розетку и включил. Свет лёг на стол ровно, без мерцания. Лидия Павловна улыбнулась внучке, потом мне, и я впервые за день увидела в её улыбке не тревогу.

— Спасибо, — сказала она. — Буду альбом разбирать.

Ася показала крупную кнопку. Свекровь нажала её несколько раз, проверяя, и засмеялась, когда свет погас посреди тоста Сергея. Все тоже засмеялись. Я поймала себя на том, что могу смеяться вместе с ними и всё равно не возвращаться к мужу.

Мы с дочерью уехали раньше остальных. Лидия Павловна проводила до лифта, сунула мне контейнер с тортом и обняла. Я держала его одной рукой, другой обнимала её, как десятки раз прежде, но не могла перестать плакать. Слёзы пришли тихо, без предупреждения.

— Оля, — сказала она, — я не знаю, как теперь.

— Я тоже.

Она погладила меня по спине и отпустила. Не сказала, что всё будет как раньше. За это я была ей благодарна сильнее, чем за торт.

* * *

На улице Ася спросила, поедем ли ко мне. Я согласилась. Мы зашли в магазин за молоком, потом в автобусе она уснула у меня на плече. Мне пришлось держать и контейнер, и её рюкзак, но я не стала будить.

Дома я заварила чай. Ася осмотрела комнату, заметила стул в углу и спросила, удобно ли работать. Я сказала, что терпимо. Она передвинула лампу и села на кровать, поджав ноги.

— Он ушёл до меня? — спросила она.

Я поняла, о ком речь.

— Да.

— Ты его ещё увидишь?

Я посмотрела в чашку.

— Не знаю.

Дочь молчала. Потом сказала:

— Я не могу сейчас хотеть, чтобы у вас получилось. Прости.

У меня сжалось горло.

— Не надо извиняться.

— Но я хочу, чтобы ты была нормальная. Ну, не… Ты понимаешь. Чтобы не сидела так всё время.

— Понимаю.

Я села рядом. Ася облокотилась на моё плечо, уже не засыпая, и мы несколько минут смотрели на шкаф, который занимал половину стены.

— Мне он не должен нравиться, да? — спросила она.

— Нет.

— А если тебе будет нравиться, я могу просто не участвовать?

Я кивнула, потом произнесла вслух:

— Можешь.

Она выдохнула. Я поняла, сколько времени она ждала ответа на вопрос, который я сама должна была услышать раньше.

Потом мы поели торт. Ася сказала, что крем в этом году лучше, и стала рассказывать о съёмке, на которую возила отражатель. Она возвращала мне свою обычную жизнь маленькими кусками, и я старалась не перебивать.

* * *

В понедельник Роман не написал. Во вторник тоже. Я знала, что он предупредил, и всё равно открывала телефон раньше, чем успевала вспомнить. Несколько раз набирала что-нибудь безобидное: про торт, про книгу, про выставку. Стирала. Мне было нужно не поделиться новостью, а проверить, ответит ли.

За эту неделю я записала ещё двух людей для музея и впервые получила отказ не по срокам, а по материалу: мужчина, рассказавший о своей первой работе, после прослушивания попросил не использовать ничего. Его жена считала, что он выглядит смешным. Я попробовала один раз предложить другой фрагмент. Он отказался. Я убрала запись и стала искать нового участника.

Работы стало больше, денег за уже потраченное время — нет. Ирина не пыталась объявить это полезным опытом. Мы пересчитали оставшиеся выезды и решили, что один голос заменим позже. Я пришла домой злая, легла на кровать в одежде и минут десять смотрела в потолок.

Мне захотелось позвонить Роману сильнее, чем в счастливый день. Он понял бы, почему меня бесит чужой отказ, даже если человек имеет на него полное право. Я взяла телефон и остановилась на его имени. Потом позвонила Тане.

— У меня всё сегодня отвратительно, — сказала я.

— У меня тоже. Рассказывай первой.

Мы по очереди жаловались. Таня рассказывала о начальнике, который поменял график без предупреждения. Я ругалась на сорванную запись. Она не превращала моего мужчину в объяснение всех неприятностей. Я не предлагала ей немедленно увольняться. После разговора мне стало легче встать и переодеться.

* * *

Через две недели Павел пригласил меня на открытие небольшой выставки в соседнем центре. Сказал, что там показывают старые фотографии улиц и мне будет интересно. Я согласилась, не сразу поняв, что он предлагает пойти вдвоём.

Вечер оказался хорошим. Павел знал несколько домов на снимках, рассказывал, как их перестраивали, и не пытался смотреть на меня так, будто сейчас должен произойти поцелуй. После выставки мы выпили кофе. Он спросил, можно ли встретиться ещё раз.

Я держала чашку и впервые за много недель понимала, чего от меня хочет мужчина, без переписки за спиной. Никакой тайной договорённости, никакой необходимости угадать цену внимания. Мне стало грустно от того, что простота не вызывала желания.

— Мне было хорошо сегодня, — сказала я. — Но я сейчас не готова знакомиться в таком смысле.

Павел посмотрел на меня внимательно.

— Совсем или со мной?

Я покраснела. Он слегка улыбнулся.

— Извини. Можно не отвечать. Понял.

— Не хочу тебя водить за нос.

— Тогда спасибо, что сказала сейчас.

Мы допили кофе. На остановке он пожал мне руку нарочито деловито, и я рассмеялась. Он тоже. На следующей встрече в музее было немного неловко, но Павел заговорил о проводах, я о подписях, и постепенно неловкость перестала мешать.

Я не была обречена ждать Романа. От этого ожидание стало моим собственным решением, и больше не на кого было злиться за каждый вечер, в который я о нём думала.

* * *

В конце месяца мне перевели деньги за пилот и старый заказ. Я посмотрела на сумму, пересчитала расходы и впервые увидела, что могу снять маленькую квартиру. Не красивую, не надолго, но с дверью, за которой не придётся спрашивать, можно ли записывать голос.

Вера отнеслась к новости спокойно. Сказала предупредить о дате заранее и не забыть вернуть подставку на подоконник. Я обещала. Мы вместе осмотрели комнату, отметили пятно на стене, которое было до меня, и договорились о последних днях.

Я нашла квартиру с ванной у окна и кухней, где открывалась только половина рамы. Хозяйка извинилась за это. Я сказала, что вызову мастера, если она не против. Она согласилась, и я подписала бумаги, ещё не вполне веря, что никто не предложит сначала посоветоваться с мужем.

В первый вечер я сидела на полу рядом с коробками и открыла Романов профиль. Там появился новый рабочий ролик. Он читал инструкцию к садовому измельчителю с такой серьёзностью, что я засмеялась раньше, чем поняла слова.

Я дослушала до конца. Он не исчез, не стал красивой выдумкой о том, что могло бы быть. Работал, возвращался домой, с кем-то разговаривал, возможно, начинал забывать меня. Я не знала. Можно было продолжать гадать ещё месяц.

Я открыла его чат и долго смотрела на пустое поле для сообщения.