В спортивном зале зеркала занимали целую стену. Я увидела себя со всех сторон сразу: футболка натянулась на животе, колени в старых легинсах казались чужими. Остальные участницы уже разминались.

Молодой тренер хлопнул в ладони.

— Новенькая, в последний ряд. Темп не теряем.

В направлении клиники было написано «вводное занятие с оценкой переносимости нагрузки». Оценки никто не проводил. Через пять минут мы делали приседания.

— Ниже, ниже! — крикнул тренер. — С вашим весом каждый лишний сантиметр имеет значение.

Кто-то обернулся. Я опустилась ещё, колено прострелило болью.

— Не могу так глубоко.

— Можете. Вы просто привыкли себя жалеть.

Он поставил ладонь мне между лопаток и подтолкнул. Я выпрямилась.

— Не трогайте меня.

— Тогда результата не ждите.

В зеркале несколько лиц старательно смотрели в другую сторону. Тренер включил музыку громче и скомандовал перейти к выпадам.

Я дошла до раздевалки до конца упражнения. Пальцы плохо слушались, шнурок на кроссовке затянулся узлом. Хотелось вернуться и доказать, что я выдержу. Хотелось никогда больше не заходить туда.

На улице моросил снег с дождём. Возле остановки работала кондитерская. Я вошла погреться и увидела в витрине шоколадный торт с вишней.

— Целый или половину? — спросила продавщица.

— Целый.

Дома Катя была на курсах. Я сняла пальто, поставила коробку на складной стол и отрезала кусок. Потом второй. Третий ела прямо над коробкой, чтобы не пачкать тарелку.

Шоколад прилипал к нёбу. Сладость была слишком сильной, но я продолжала. Тренер говорил в голове про сантиметры и жалость. Я ела, чтобы заглушить его голос, и одновременно доказывала, что он прав.

На четвёртом куске стало тяжело дышать. Я положила вилку. В коробке осталась больше половины торта. Выбросить его казалось правильной сценой: закрыть крышку, выбежать к мусорным бакам, начать новую жизнь с понедельника.

Я убрала торт в холодильник.

Потом выпила воды и приняла душ. Колено ныло. На коже возле лопаток оставалось ощущение чужой ладони.

В дневнике написала: «Тренер сказал, что я жалею себя. Было стыдно. Купила торт. Съела три с половиной куска». Слова выглядели хуже, чем цифра на весах, зато были правдой.

Я открыла чат клиники. Илье Сергеевичу полагалось писать только по вопросам программы. Десять минут я составляла аккуратное сообщение, потом стёрла оправдания.

«На вводном занятии тренер комментировал мой вес при группе, толкнул в спину и заставлял приседать через боль. Я ушла. Дома съела несколько кусков торта. Колено болит».

Ответа сразу не было.

Катя вернулась через час. Открыла холодильник, увидела коробку.

— У кого праздник?

— У меня был плохой день.

— Ясно. Можно кусок?

— Можно.

Она достала две тарелки.

— Я больше не хочу.

— Тогда одну.

Катя не спросила, сколько я съела. Я не просила её спрятать торт или следить за мной. Она унесла тарелку в комнату и включила лекцию.

Позвонил Василий.

— Косте на неделю еды приготовь, — сказал он вместо приветствия. — Я заеду завтра.

— Нет.

— Он твой сын.

— Поэтому я могу прислать простые рецепты. Готовить будешь ты.

— У меня работа.

— У меня тоже.

— Вер, не доводи до абсурда. Котлеты ты всё равно умеешь лучше.

— В воскресенье Костя поест у меня. На остальные дни у него есть отец.

— То есть ребёнка бросила и торт себе купила?

Я посмотрела на коробку в холодильнике.

— Торт не имеет отношения к твоей плите.

— Ты стала какая-то злая.

— Я стала заканчивать разговоры, в которых мне дают задания.

Я отключилась. Сердце билось часто, но к холодильнику я не пошла.

После душа я осмотрела колено. Синяка не было, только тянущая боль при сгибании. В прежние годы это стало бы поводом либо бросить зал навсегда, либо на следующий день нагрузить ногу ещё сильнее. Оба решения служили одной цели: доказать, что тело заслуживает заботу только после наказания. Я приложила холод через полотенце и поставила таймер на десять минут.

Катя вышла из комнаты с пустой тарелкой. Увидела полотенце на колене и спросила, нужна ли мазь. Я рассказала только про неподходящее упражнение и жалобу в клинику. Про три с половиной куска не стала делать признание, после которого дочь должна была бы меня успокаивать. Она и без того жила среди взрослых последствий.

— Тренер идиот? — уточнила она.

— Повёл себя непрофессионально.

— Это длинное слово для идиота.

— Зато точное.

Катя забрала вилку в мойку и не предложила завтра тренироваться вместе. Я была благодарна ей за отсутствие красивого спасения.

Перед сном я открыла холодильник. Торт стоял там же. Я отрезала тонкий кусок, села за стол и съела его медленно. На середине поняла, что больше не хочу, и оставила остаток на тарелке. Это не было победой над едой. Просто впервые выбор изменился посреди действия, а не после обещания никогда больше не ошибаться.

В девять пришёл ответ от Ильи.

«Спасибо, что написали честно. Нагрузку до осмотра колена прекратите. С тренером разберётся клиника. Завтра приходите в 11:30, окно я поставил. Разберём не торт, а то, что произошло до него».

Ни одного слова о калориях. Ни одного требования взвеситься утром.

Я перечитала сообщение и впервые подумала, что завтра пойду в клинику не на наказание.