— Ты почему дома?

Василий повторил вопрос, уже вставая с кровати. Простыня соскользнула, он дёрнул её обратно и вдруг стал двигаться очень быстро: нашёл брюки, попал ногой мимо штанины, выругался. Алина сидела, прижав одежду к груди. На её ногтях был светлый лак без единого скола.

Я смотрела на эти ногти, потому что на мужа смотреть не получалось.

— Вер, подожди. Сейчас… Это можно объяснить.

Он натянул брюки и шагнул ко мне. Я отступила, ударившись плечом о косяк.

— Не подходи.

Голос прозвучал ровно, почти рабочим. Таким я сообщала посетителям, что перерасчёт займёт десять дней. Василий остановился и поднял ладони.

— Хорошо. Только не убегай. Дай одеться, и поговорим нормально.

Алина опустила глаза. Волосы у неё были уложены, лицо ухоженное даже сейчас, когда она торопливо натягивала блузку под одеялом. Я заметила гладкую кожу на её плече и вспомнила мамин взгляд в ванной, моё красное лицо, пыль на белой салфетке. Слова «мужчины глазами любят» всплыли с такой ясностью, словно Мария Павловна стояла рядом.

— Давно? — спросила я.

Василий застёгивал ремень. Пальцы замерли на пряжке.

— Вер, выйдем на кухню.

— Давно?

— Ты сейчас всё воспримешь неправильно.

Алина подняла на него взгляд. В нём не было растерянности человека, который впервые услышал о жене.

Я вышла из спальни.

В прихожей лежали мои продукты. Из пакета выкатилась банка горчицы, торт съехал к одному краю коробки. Я переступила через покупки, открыла дверь и спустилась по лестнице. Лифт ждать не стала. На площадке между этажами пришлось остановиться: пальцы так крепко держали ключи, что кольцо брелока оставило полукруглый след.

Сверху хлопнула дверь.

— Вера!

Я пошла быстрее. Василий звал меня с лестницы, обещал объяснить, просил хотя бы не устраивать сцену при соседях. На первом этаже соседка выгружала из коляски пакеты и недовольно прижалась к стене, пропуская меня. Я извинилась. Это слово нашлось сразу.

На улице незнакомая тёмная машина по-прежнему стояла у подъезда. Алина приехала на ней. Я обошла капот и только у остановки поняла, что пальто осталось расстёгнутым, а сумка висит на плече. Телефон звонил внутри. Доставать его не хотелось.

Автобус ушёл перед самым носом. Я села на холодную скамью и смотрела, как цифры пропущенных вызовов растут на экране: Василий, Василий, Василий. Потом пришло сообщение: «Вернись. Она уже уходит».

Значит, я могла вернуться, когда её не будет. Можно было вымыть бокалы, выбросить сыр, расправить покрывало и выслушать объяснение. К вечеру дети пришли бы домой. Катя закрылась бы с учебниками, Костя потребовал ужин. Мир принял бы прежнюю форму, если делать всё быстро и не смотреть на носок возле тумбочки.

Я убрала телефон в сумку.

Через дорогу работало кафе, куда мы иногда заходили всей семьёй после кино. В зале горели жёлтые лампы, у окна сидели две женщины с детской коляской, возле кассы школьники выбирали пирожные. Я заказала свиную отбивную, картофель по-деревенски и сладкий чай. Обычно после такой еды хотелось расстегнуть пуговицу на джинсах и обещать себе, что вечером ограничусь кефиром.

Официантка принесла тарелку. Я отрезала кусок мяса, прожевала и не смогла понять, солёное оно или пресное. Картофель оставлял во рту горячую мягкую массу. Я съела половину, потому что заплатила, потом положила приборы и посмотрела на часы.

Без десяти три. Костя скоро выйдет из школы. Катя закончит уроки, поедет на курсы. Они пока ничего не знали.

Я написала в семейный чат: «Сегодня вечером поговорим. Возможно, я буду ночевать у бабушки. После занятий сразу напишите, где вы».

Катя ответила через минуту: «Что случилось?»

«Потом объясню».

«Мам, ты так никогда не пишешь».

Я выключила экран и пошла в туалет. Там пахло хлоркой и дешёвым освежителем. В кабинке крючок был сломан, пришлось держать сумку на коленях. Я опустила крышку унитаза, села и прижала ладони к лицу.

Слёзы появились внезапно, вместе с насморком и стыдом от того, что за тонкой дверью ходят люди. Я зажала рот рукавом. Перед глазами снова возникали светлые ногти Алины, Васин носок, мой торт на полу. Ни одного важного вопроса. Только вещи, которые остались лежать там, где им было неудобно.

Кто-то дёрнул ручку.

— Занято, — выговорила я.

Женщина снаружи извинилась и отошла. Я дождалась, пока в туалете стихнут шаги, умылась холодной водой и промокнула лицо бумажными полотенцами. В зеркале тушь собралась под глазами. Косметичка лежала дома, рядом с кроватью.

Телефон снова звонил. На этот раз Катя.

— Мам, я еду домой.

— У тебя курсы.

— Я уже в автобусе. Что случилось?

За её спиной объявляли остановку. Я посмотрела на незаконченный чай за стеклянной дверью зала.

— Папа дома. С женщиной.

Катя молчала несколько секунд.

— С какой женщиной?

— Я не знаю, что тебе сейчас сказать.

— Тогда ничего. Я сама увижу.

— Кать, подожди меня у подъезда. Не заходи одна.

Связь прервалась. Я перезвонила, но дочь сбросила вызов и прислала: «Я заберу вещи».

До дома я добралась на такси. Водитель дважды пытался завести разговор о погоде, потом включил радио. В пробке возле перекрёстка я увидела своё сообщение детям и заметила, что написала «возможно». Будто оставила Василию свободное место для правильных слов.

Тёмной машины возле подъезда уже не было.

Катя вышла через несколько минут после моего приезда. За спиной у неё висел школьный рюкзак, в руке была спортивная сумка. Куртка застёгнута криво, розовые концы волос спутались под шарфом.

— Ты видела её?

— В прихожей. Она уходила. Папа сказал, что это коллега и я всё не так поняла. Коллеги часто забывают юбки в спальне?

— Где Костя?

— У себя. Закрылся.

Я потянулась к домофону, Катя перехватила мою руку.

— Не ходи туда.

— Мне нужно поговорить с Костей.

— Папа с ним уже разговаривает.

От этих слов стало страшнее, чем от вида Алины. Я набрала сына. Он не ответил. Тогда позвонила Василию.

— Дай Косте телефон.

— Сначала поднимись. Мы должны обсудить это без детей.

— Дай ему телефон.

На заднем плане хлопнула дверь, потом раздался Костин голос:

— Я слышу.

— Кость, спустись, пожалуйста. Мы с Катей поедем к бабушке.

— А папа?

— Папа останется дома.

— Тогда я тоже дома.

Он говорил сердито, громче обычного. Я представила его возле компьютера, в комнате, где над столом висели плакаты и лежали провода, которые я каждый выходной просила разобрать.

— Ты можешь поехать со мной. Возьмём вещи, завтра решим, что дальше.

— Я никуда не поеду. У меня школа. И компьютер.

— Школу никто не отменяет.

— Вы опять поругались. Потом помиритесь, а я зачем вещи таскал?

Василий что-то произнёс рядом с ним, слов я не разобрала.

— Костя, папа тебе уже всё объяснил?

— Он сказал, ты психанула. Мам, я играть хочу.

— Дай трубку отцу.

Связь оборвалась. Я посмотрела на домофон. Можно было подняться, вытащить сына за руку, заставить Василия замолчать. Тогда Костя запомнил бы лестницу, соседей и мать, которая тащит его из собственной комнаты.

Я набрала сообщение: «Я люблю тебя. Ночью телефон не выключай. Завтра приеду».

— Он остаётся? — спросила Катя.

— Сейчас да.

Она прижала спортивную сумку к бедру.

— Удобно. Папа изменил, а Костя остаётся с ним играть.

— Не говори так. Он испугался.

— Я тоже испугалась.

— Знаю.

Я попыталась забрать у неё сумку, Катя не отдала.

— Ты можешь остаться дома, если хочешь. Не надо сегодня выбирать сторону.

— Я выбираю, где буду спать. В квартире, где отец врёт нам в лицо, я спать не хочу.

Она направилась к остановке. Я пошла рядом, всё время оглядываясь на окна. Наше было четвёртым справа. За стеклом никто не появился.

Мария Павловна открыла дверь в домашнем халате. Увидела нас с сумками, перевела взгляд с моего лица на Катю и отступила.

— Что произошло?

— Можно войти?

— Господи, конечно. Катя, обувь на коврик ставь, там с улицы натекло.

Мы прошли на кухню. Мама включила чайник, достала чашки и только после этого села напротив.

— Я застала Василия с другой женщиной.

Её пальцы замерли на крышке сахарницы.

— Где?

— У нас дома. В спальне.

— Дети видели?

— Катя встретила её в прихожей. Костя был в школе, сейчас он с отцом.

Мама побледнела. На короткое время в ней появилось то, ради чего я приехала: страх за меня, готовность обнять, хотя она никогда не умела делать это первой. Потом чайник щёлкнул, и Мария Павловна поднялась.

— Я предупреждала.

Катя резко повернула голову. Я смотрела, как вода заполняет чашку, и надеялась, что ослышалась.

— Мам, только не сейчас.

— А когда? Ты годами делала вид, что всё хорошо. Мужчина приходит домой, жена вечно усталая, в халате, разговоры только о детях и счетах. Конечно, я его не оправдываю, но до такого тоже не на пустом месте доходят.

— Она виновата, что папа притащил женщину в их кровать? — Катя встала из-за стола.

— Не вмешивайся во взрослые дела. И волосы свои убери от лица, смотреть невозможно.

Мама протянула руку к розовой пряди.

— Не трогай её.

Я произнесла это негромко. Собственный голос показался незнакомым. Мария Павловна остановила руку, а я поспешила добавить:

— Она устала. Мы обе… Просто не надо сегодня про волосы.

Граница получилась слабой, с объяснением и просьбой. Всё же мама опустила руку. Катя посмотрела на меня и снова села.

— Разводиться из-за одной ошибки нельзя, — продолжила Мария Павловна уже осторожнее. — Сначала выясни, что это было. Васечка любит детей, семью обеспечивает. Мужчины иногда… путаются.

— Он не потерялся в торговом центре, бабушка.

— Катя.

— Что? Я тоже должна сказать, что папа случайно снял штаны?

Мама поджала губы и поставила перед ней чай без сахара. Я обхватила ладонями свою чашку. Она была горячей, но пальцы всё равно оставались холодными.

Телефон завибрировал на столе. Василий звонил в шестой раз. Я сбросила вызов. Почти сразу пришло сообщение.

«Ты где? Косте нечего есть. И что у нас на ужин?»

Я перечитала дважды. В квартире лежали мясо, овощи, макароны, хлеб. На полу в прихожей остались пакеты, которые он должен был перешагнуть. Костя умел сделать бутерброд. Василий умел включать плиту. Однако первым его вопросом после того, что произошло в нашей спальне, оказался ужин.

Следующее сообщение пришло через минуту.

«И верни Катю домой. Устроила подростковый спектакль. Завтра школа».

Катя вытянула шею, пытаясь увидеть экран.

— Что он пишет?

Я перевернула телефон.

— Про Костю.

Ложь вышла плохо. Дочь поняла, но спорить не стала. Мария Павловна предложила ей постелить в маленькой комнате, а мне — на диване в гостиной. Я позвонила Косте. Он ел хлопья и смотрел видео, отвечал односложно. Василий где-то рядом гремел посудой.

— У тебя есть что поесть?

— Папа макароны варит.

— Если понадобится, звони мне в любое время.

— Вы завтра вернётесь?

Я закрыла глаза.

— Я приеду. Поговорим лично.

— Ладно.

До сна оставалось несколько часов, заполненных чужими халатами, запасной зубной щёткой и сообщениями. Василий писал, что Алина ничего для него не значит, что я всё разрушу из-за глупости, что Косте утром нечего надеть. Мама ходила мимо дивана, предлагала позвонить мужу вместе и напоминала о двадцати годах брака.

Катя закрылась в маленькой комнате с учебником. Один раз вышла за водой и положила рядом со мной зарядное устройство.

— У тебя два процента.

— Спасибо.

Она задержалась в дверях, потом вернулась к себе. Ни обнимать меня, ни произносить правильные слова не стала. Я была ей за это благодарна.

В половине двенадцатого пришло новое сообщение от Василия: «Давай утром спокойно. Приезжай и не накручивай себя».

Я открыла переписку. Пальцы долго лежали над клавиатурой. Хотелось спросить, сколько времени это длилось, любил ли он её, думал ли обо мне, когда приводил Алину домой. Все вопросы требовали от него ответа, который мог снова определить мою жизнь.

Я написала другое.

«Завтра я заберу документы. Мы разводимся».

Сообщение стало прочитанным почти сразу. На экране появилось: «Вера, прекрати».

Я выключила телефон.