На выставке я задержалась возле картины, где женщина сидела спиной к зрителю. Илья не стал объяснять замысел художника, хотя прочитал описание. Спросил, что вижу я. Ответила: человек отдыхает, пока никто не требует повернуться. Он посмотрел на меня, но не связал картину с моим браком вслух.

В музейном кафе я выбрала чай. Илья — кофе и пирог. Раньше его выбор показался бы профессиональной проверкой: можно ли диетологу сладкое. Теперь я поймала эту мысль и отпустила. Он был мужчиной с пирогом, а не ходячим правилом.

На второй встрече Илья предложил выставку, а потом ресторан с живой музыкой. Через двадцать минут в зале стало тесно от голосов. Я начала отвечать короче.

— Здесь шумно? — спросил он.

— Немного.

— Тогда уйдём. Рядом набережная.

— Ты бронировал стол.

— Стол переживёт.

Он не называл уход жертвой и не ждал благодарности. Мы купили кофе в бумажных стаканах и долго шли вдоль воды. Я рассказывала о Катиных экзаменах, он — о пациентской школе, которую хотел сделать менее назидательной.

У подъезда мы ещё десять минут обсуждали следующую выставку, потому что оба боялись перейти к прощанию. Я замечала каждую паузу и сравнивала её с первым свиданием с Василием, хотя сравнение было несправедливо к нам обоим. Илья не обязан был выигрывать конкурс у бывшего мужа; я не обязана была доказывать правильность нового выбора скоростью близости.

Когда он спросил о поцелуе, я сначала кивнула автоматически. Потом заставила себя произнести «да», чтобы услышать собственное согласие. Этот звук оказался важнее того, насколько красиво всё получится.

У подъезда разговор закончился, а расходиться не хотелось.

— Можно тебя поцеловать? — спросил Илья.

Я кивнула, потом сказала вслух:

— Да.

Первое прикосновение было осторожным. Потом я сама приблизилась, ухватилась за лацкан его пальто. Когда ладонь Ильи легла на мою талию, под одеждой сразу возникли все складки, мягкость и кожа, которых он якобы не замечал.

Я отступила.

— Прости.

— Остановились.

— Ты влюбился в результат своей работы. Удобно: вылечил женщину и получил улучшенную версию.

Илья не потянулся снова.

— Я не создавал твой характер, смех и смелость. И не имею права убеждать тебя, что страх неправильный.

— Ты всё равно видел мой дневник и вес.

— Поэтому я завершил ведение и ждал. Если этого недостаточно для безопасности, мы можем остановить отношения.

Стыд говорил голосом Василия и мамы одновременно: мужчине нравится результат, пока кожа скрыта одеждой; стоит увидеть ближе — отвернётся. Я знала, откуда взялась мысль, но знание не делало её тише. Илья не мог одним правильным ответом переписать годы.

— Я хочу продолжать, только медленно, — сказала я.

— Тогда медленно. Сегодня уже достаточно.

Он не попросил ещё один поцелуй в награду за понимание.

Мне хотелось, чтобы он спорил, перечислял достоинства тела, доказывал желание. Тогда ответственность снова была бы на нём.

— Я не знаю, чего хочу.

— Значит, сегодня я ухожу.

Он попрощался без обиды. В подъезде я прислонилась к стене. Губы ещё помнили поцелуй, а живот был сжат ладонями.

На следующий день я рассказала психологу о ссоре. Она спросила, что именно сделал Илья после отказа. Я перечислила: остановился, выслушал, ушёл, не требовал ответа. Страх остался, но факты не подтверждали его. Мы договорились наблюдать повторяющееся поведение. Одних слов для чувства безопасности было недостаточно.

Сообщение пришло, когда я сняла пальто: «Я рядом. Следующий шаг — когда ты решишь».

В нём не было ни вопроса, ни срока. Желание и стыд остались со мной одновременно.