— Не смей!

Пальцы на моём запястье сжались сильнее, предостерегая от дальнейших шагов.

— Что у вас с глазами? — спросила я, не испугавшись.

— А так не видно? Ты совсем не соображаешь, что говоришь?

— Знаете, вы можете сколько угодно на меня злиться, но я провожу осмотр в первый раз. И знать не знала, что у вас в глубине глаз может быть какой-то багровый свет мелькать, — разозлилась я.

— Что?

Теперь он удивился. Нахмурился, пытаясь что-то сообразить. И на всякий случай прикрыл веки. Как будто вспомнил, что ему не нужно выставлять свои покалеченные глаза напоказ.

— Вам лучше знать. Раньше такого не было?

— Думаю, нет.

— Думаете или не было?

— Откуда мне знать? Никто об этом не говорил.

— Тогда прекращайте уже рычать и дайте мне нормально вас осмотреть. Вы самый невыносимый и капризный пациент за всю мою жизнь!

— Правда? И сколько у тебя было пациентов?

— Вы первый.

— Замечательная выборка, — хмыкнул он.

— Лорд Роуд… извольте заткнуться, пока я вас осматриваю.

— Напомни, почему я до сих пор тебя не уволил?

— Так вы пытались, но потом пришли к выводу, что без меня ваша жизнь будет невыносимо скучна и однообразна.

— А, точно, — усмехнулся Натаниэль, но почему сразу же сник.

Но всё же позволил мне осмотреть его глаза. Вот только того багрового свечения больше не появлялось.

Странно так. Откуда вообще этот багровый оттенок взялся?

— Скажите, а какого цвета раньше были радужки?

— Зелёные. Ты ведь видела моего деда. Вот примерно такие же. Это семейная черта, завязанная на способностях.

— Способностях?

Вздохнув, видимо, из-за того, что ему приходится разжёвывать такие прописные истины дилетанту, Натаниэль принялся рассказывать:

— Все Верховные помимо основной магической способности имеют ещё один пассивный дар. У судей это эмпатия, у императора — предвиденье, у военных — аура страха, у учёных — суть вещей. Наш род владел даром убеждения, который проявлялся именно через взгляд.

— Это как?

— Будь у меня глаза на месте, я бы мог ввести тебя в некое состояние транса и убедить тебя в своей правоте. Конечно, дар имеет свои ограничения, но в целом работает очень даже неплохо.

Расспросив немного о том, как именно это работает, мне захотелось пойти одолжить лопату на конюшне, а заодно подкраситься в рыжий.

Ведь, как известно, именно люди с таким нестандартным цветом волос и вооружённые столь грозным оружием, могут быть смертельно опасны для пожилых родственников.

Представив, как Натаниэль бегает по дому и поёт «рыжий, рыжий, конопатый…», захотелось пойти провериться у психиатра.

А ещё хотелось топать ногами и ругаться на всех языках. Потому я поняла простую истину — старший лорд делал мне внушение. Ещё когда на работу брал, внушил много чего.

И чтобы я его внука терпела безоговорочно. И чтобы не влюблялась в этого великовозрастного дебила.

Только теперь нужно разобраться, почему со вторым внушением такой сбой вышел…

— Понятно, — процедила я. — А вы сохранили эти семейные способности?

— Разумеется, нет.

— Мне жаль.

— Мне тоже.

Тряхнув головой, я вернулась к осмотру.

— Вы не видите вообще или различаете тени?

— Не вижу.

— То есть сплошная чернота?

— Нет черноты. Я не вижу глазами так же, как ты не видишь локтем.

То есть дело не только в травме, но и во внутренних процессах. Интересно.

Кажется, тот блок, который пытаются снять лекарствами, на центр зрения тоже действует. Если его снять, оно восстановится? Или здесь комбо и видеть ему не даст травма даже при успешном лечении внутренних проблем?

А насколько глубока травма?

Интересно, почему шрамы такие странные? Если бы в глаза попали какие-то осколки, это было бы объяснимо. Но здесь картина была совсем другой. Действительно похоже на царапины.

Снова подняв руку, которую не так давно сжимали жёсткие пальцы, я осторожно дотронулась до шрама.

Настолько медленно, словно передо мной был опасный зверь, а не вполне разумный мужчина. Временами…

На этот раз реакция была более сдержанной. Он дёрнулся и поморщился, но уже не спешил убить всё живое на своём пути.

— Интересно, — прошептала я.

Неосознанно. Просто мысли вслух. Но на это простое слово последовала реакция.

— Не очень. Давай заканчивай, неприятно же.

— Шрамы болезненные?

— Нет, — снисходительно пояснил он. — Я имел в виду, что прикасаться к ним неприятно.

Говорил не как о своём предположении, а как о непреложной истине.

— С чего бы? — удивилась я. — Шрамы как шрамы. Ровные, аккуратные. И вас совсем не портят.

— Демоны!

Он дёрнулся, разрывая прикосновение, и быстро отошёл, снова надевая повязку.

— Мы ведь почти научились существовать в одном помещении. Зачем льстить начала, да ещё и так глупо? Я это ненавижу.

— Да уж поняла давно, — закатила я глаза. — Но вам бы пора научиться отличать лесть от фактов. Вы слишком самоуверенны, чтобы я могла заподозрить вас в каких-то комплексах. Вы и без лести отлично знаете, что красивы.

Послышался тихий и совсем невесёлый смешок.

— Теперь я вспомнил, почему передумал тебя увольнять. Так бить словом — это уметь нужно. Не думаю, что шрамы можно отнести к красоте, что бы не пыталось навязать нам общество о мужчинах. Так что прекращай делать вид…

— Вот знаете, сейчас у меня создаётся ощущение, что вы на комплимент напрашиваетесь, — закатила я глаза.

— О да, жить не могу без твоего одобрения, — съязвил он. — То, что шрамы уродливы — факт. И меня раздражает, когда пытаются подменить понятия.

Я ненадолго замолчала, пытаясь сообразить, как объяснить ему свою позицию, причём желательно не употребляя слово «дебил».

Миссия казалась почти невозможной. Но я вовремя вспомнила, что недавно сильно прокачала навык рассказывать сказки.

— Знаете, есть одна далёкая страна, у которой в языке есть интересная особенность. Среди множества синонимом к слову «красиво» они особенно выделяют один — «кавай». Если переводить дословно, то ближе всего это будет к слову «мило», хотя общей сути не передаёт. Как думаете, почему именно «кавай» считается там высшей формой похвалы?

Судя по выражению лица Натаниэля, у него сейчас программы в мозгу пытаются прогрузиться. Безуспешно, кстати.

Ещё бы! Полоумная девица не просто в его лечение лезет, но ещё и лекции о несуществующей в этом мире Японии читает. Причём ни с того ни с сего.

— Откуда мне знать? И почему ты вообще об этом заговорила?

— Потому что пример уж очень хороший. В этой стране считают, что «мило» — это когда красиво, но с изъяном. И это ценится намного больше вылизанного идеала. Я с ними согласна, кстати. На идеальную красоту невозможно долго смотреть. Она надоедает, обжигает взгляд. Но если в красоте есть изъян, на неё можно смотреть бесконечно.

Он повернулся ко мне, наклонив голову, словно разглядывал. Но ничего не говорил.

А мне надоело изображать из себя коуча с дешёвых курсов по повышению самооценки. Ещё немного и я начну учить Натаниэля дышать маткой.

Уверена, ради такого он себе подобный орган даже отрастит одним лишь усилием воли.

— Советую подумать об этом на досуге, — сказала я. — И да, готовьтесь, мне нужно будет обследовать вас во второй ипостаси.