Татьяна Горичева, вернувшись после эмиграции в перестроечный СССР, выпустила в 1991 году небольшой сборник статей под общим названием «Православие и постмодернизм». Не зная еще о лекциях Фуко, она тоже подчеркивала преемственность между христианским юродством и античным кинизмом. В юродстве она видела наиболее зримое, хотя и глубоко парадоксальное выражение святости, и именно с этим типом культурного поведения связывала наиболее деятельную альтернативу цинизму. С юродством Горичева также связывала свои надежды на «постмодернистского дурака», воплощающего творческую силу отрицания:

Юродивый не просто отрицает объективированный, мертвый, изолгавшийся мир. И он не просто предлагает альтернативу этому миру: он дурак неуловимый, неисчислимый и исчезающий. Он поистине указывает на Другого, совершенно невидимого, совсем апофатичного Бога. <…> Гротеск юродивого означает: доводить знание о Боге не только до полного отрицания, но и до того, что это отрицание материализуется. Юродивый – самая современная, постмодернистская форма святости509.

Трудно себе представить, что Горичева, глубоко укорененная в культуре андеграунда, не знала о прозаической поэме Венедикта Ерофеева «Москва – Петушки», написанной в 1970 году, впервые опубликованной в Израиле в 1973‑м, циркулировавшей в самиздате, а в 1989 году, во время перестройки, напечатанной уже и в СССР (в журнале «Трезвость и культура» и альманахе «Весть»). Герой этой поэмы, носящий то же имя, что и автор, кажется, лучше всего соответствует описанию постмодернистского юродивого. Многие критики, и автор этих строк среди них, с готовностью опознали юродивого в вечно пьяном герое Ерофеева, совершающем эпическое паломничество из Москвы до станции Петушки, описанной как Эдемский сад, которое заканчивается его трагической гибелью в окрестностях Московского Кремля.