Вся поэма густо прошита евангельскими и ветхозаветными мотивами, воспроизводимыми не просто эксцентрично, а с явным комическим и даже карнавальным сдвигом. Так, например, не Веничка-Иисус воскрешает Лазаря, а, напротив, самого Веничку воскрешает блудница (Мария Магдалина) – «плохая баба»: «двенадцать недель тому назад: я был во гробе, я уж четыре года лежал во гробе, так что уже и смердеть перестал. А ей говорят: „Вот – он во гробе. И воскреси, если сможешь“…» (74510) А упоминание о звезде Вифлеема возникает только непосредственно перед финальным убийством, которое может быть ассоциировано с распятием. Как писали Ирина Паперно и Борис Гаспаров:
Каждое событие существует одновременно в двух планах. Похмелье интерпретируется как казнь, смерть, распятие. Опохмеление – воскресение. После воскресения начинается жизнь – постепенное опьянение, приводящее в конце концов к новой казни. <…> Однако такая трактовка бытовых событий, в свою очередь, оказывает обратное воздействие на евангельские мотивы в повести. Последние нередко обретают оттенок пародии, шутки, каламбура: высокое и трагическое неразрывно сплетается с комическим и непристойным511.
Парадоксальную логику юродства, выражающего высокое через низкое, нетрудно усмотреть в том, как Ерофеев демонстративно и вызывающе замещает водкой трансценденцию. Острее всех эту мысль выразил Виктор Пелевин в эссе «Икстлан – Петушки», посвященном сопоставлению поэмы Ерофеева и «Путешествия в Икстлан» Карлоса Кастанеды:
Для мексиканских магов и их учеников это галлюциногенный кактус пейот, грибы псилоцибы и сложные микстуры, приготовляемые из дурмана. Для Венички Ерофеева и многих тысяч адептов его учения это водка «кубанская», розовое крепкое и сложные коктейли, приготовляемые из лака для ногтей и средства от потливости ног. Кстати, в полном соответствии с практикой колдунов, каждая из этих смесей служит для изучения особого аспекта реальности. Мексиканские маги имеют дело с разнообразными духами, а Веничке Ерофееву являются какой-то подозрительный господь, весь в синих молниях, смешливые ангелы и застенчивый железнодорожный сатана. Видимо, дело здесь в том, что речь идет не столько о разных духовных сущностях, сколько о различных традициях восприятия сверхъестественного в разных культурах512.
Именно из подстановки «водка – трансценденция» возникают множественные религиозные коннотации, окружающие процесс пития в поэме:
И, весь в синих молниях, Господь мне ответил:
– А для чего нужны стигматы святой Терезе? Они ведь ей тоже не нужны. Но они ей желанны.
– Вот-вот! – отвечал я в восторге. – Вот и мне, и мне тоже – желанно мне это, но ничуть не нужно! «Ну, раз желанно, Веничка, так и пей…» – подумал я… (25–26)
«Что мне выпить во Имя Твое?» – вопрошает Веничка, и рядом с этим вопросом логично смотрятся феерические рецепты его невероятных коктейлей. Часть этих напитков имеет названия, явно отсылающие к Библии: «Ханаанский бальзам», «Иорданские струи», «Звезда Вифлеема». Характерно и то, что их приготовление представлено пародийно-ритуализированным процессом: крайне важно, например, что «Слезу комсомолки» должно помешивать веткой жимолости.
Иные, правда, утверждают, что в случае необходимости можно жимолость заменить повиликой. Это неверно и преступно. Режьте меня вдоль и поперек – но вы меня не заставите помешивать повиликой «Слезу комсомолки», я буду помешивать ее жимолостью (57)513.
Конечно, Веничка представляет собой апофеоз иронического мессианства, которое в данном случае вырастает на почве, отличной от плутовского мифа. Именно юродство понимается Ерофеевым как форма мессианства – монолог Венички насыщен оксюморонными микропроповедями, написанными ритмической прозой. Ему кажется, что он повторяет путь Христа – как, собственно, и положено юродивому.
Весь сотрясаясь, я сказал себе: «Талифа куми!» То есть встань и приготовься к кончине. Это уже не «талифа куми», то есть «встань и приготовься к кончине», – это «лама савахфани», то есть «для чего, Господь, ты меня оставил?»
«Для чего же, все-таки, Господь, Ты меня оставил?»
Господь молчал (121).
Однако, если рассматривать Веничку как юродивого, особенно заметным становится иронический характер его мессианства, причем его ирония носит постмодернистский характер. Горичева видит существо постмодернистского гротеска в философской апофатике: «От „отсутствия Бога“ к инкарнированному ничто»514. Юродская «служба кабаку» (если использовать выражение Ольги Седаковой515) у Ерофеева в полной мере апофатична.
Ироническая неадекватность и даже симулятивность замещения Бога водкой, несомненно, подчеркнута у Ерофеева и контрастом между названиями коктейлей, ритуалами их приготовления, их невероятными ингредиентами и комизмом сравнения очередной дозы кориандровой со стигматами святой Терезы и прочими веселыми кощунствами. Водка, понятно, не тождественна Богу, но именно в силу нетождественности замещения воплощает его отсутствие.
Важно подчеркнуть, что «юродские» мотивы передают серьезность Веничкиных поисков трансцендентного, целенаправленность его движения к Богу. Но, конечно, трансцендентное и Бог в «Москве – Петушках» не являются готовыми данностями. Они создаются повествователем и протагонистом в процессе их поисков. На трансцендентное измерение указывает не столько водка, сколько разрывы в бытии и сознании, ею производимые. Именно трансцендентной семантике разрывов, в равной мере производимых (и ритмизируемых) письмом и пьянством, посвящен один из квазифилософских фрагментов – описание икоты как эпифании. В этом фрагменте пьяная икота – как цепочка непредсказуемых спазматических разрывов – уравнивается с Божьей Десницей, причем переход от икоты к Богу нарочито сглажен стилистически:
…она [икота] неисследима, а мы беспомощны. Мы начисто лишены всякой свободы воли, мы во власти произвола, которому нет имени и спасения от которого – тоже нет. Мы – дрожащие твари, а она – всесильна. Она, то есть Божья Десница, которая над всеми нами занесена и пред которой не хотят склонить головы одни кретины и проходимцы. Он непостижим уму, а следовательно, Он есть (54).
Здесь – как, впрочем, и в ряде других фрагментов, касающихся не-видения и особенно темноты и черноты, – угадывается интертекстуальная отсылка к трактату христианского мыслителя V–VI веков Псевдо-Дионисия Ареопагита «О мистическом богословии», имевшему широкое хождение в московском самиздате 1960–1970‑х (Горичева также упоминает этот трактат, говоря о философской апофатике). В этом трактате утверждается мысль, что «путем отказа от всякого знания мы соединяемся с неведомым…»516 – то есть с Богом. Псевдо-Дионисием изложены основы апофатического богословия, согласно которому Бога полнее всего представляет тьма, «пресущественный сумрак, скрываемый всяческим светом, связанным с сущим»517:
Моисей, когда видел место, где стоял Бог, был тогда отстранен как от видимого, то есть от всего чувственного, так и от умозрительного, то есть от всего словесного… и лишь тогда в сумрак вошел, то есть в окружающее Бога неразумение, где, смежив око всякого разумного восприятия, оказался в умственном неосязании и неведении, поскольку Бог – за пределами всякого разумного восприятия518.
Очевидна связь между пьянством Венички и предлагаемой в трактате логикой познания Бога путем «отъятия» (притом что Псевдо-Дионисий, как и много веков спустя Веничка, оперирует категориями пьянства и похмелья как метафизическими519). Пьянство позволяет Веничке достигать «умственного неосязания и неведения» и тем самым погружаться во тьму, понимаемую как явление Бога520. Не случайно рецепты фантасмагорических коктейлей, следующие непосредственно за апофатическим рассуждением об икоте, производят эффект сродни описанному Псевдо-Дионисием состоянию Моисея в «окружающем Бога неразумении»521:
Итак, «Сучий потрох» подан на стол. Пейте его с появлением первой звезды большими глотками. Уже после двух бокалов этого коктейля человек становится настолько одухотворенным, что можно подойти и целых полчаса, с расстояния полутора метров, плевать ему в харю, и он ничего тебе не скажет (59).
И тогда Моисей отрывается от всего зримого и зрящего, и сумрак неведения проникает воистину таинственный, после чего оставляет всякое познавательное восприятие и в совершенной темноте и незрячести оказывается, весь будучи за пределами всего, не себе, ни чему-либо другому не принадлежа, с совершенно не ведающей всякого знания бездеятельностью в наилучшем смысле соединяясь и ничего-не-знанием сверхразумным уразумевая, —
учит Псевдо-Дионисий522. С этой точки зрения пьянство как цепь разрывов в сознании и существовании, опьянение как регулярно-аритмичное погружение во мрак и хаос формирует и повествование в поэме, и «рваное» бытие героя как последовательное приближение к Богу.
Ближе к финалу поэмы погружение во тьму приобретает все более зловещее звучание:
Да чем же она тебе не нравится, эта тьма? Тьма есть тьма, и с этим ничего не поделаешь. Тьма сменяется светом, а свет сменяется тьмой, – таково мое мнение. Да если она тебе и не нравится – она от этого быть тьмой не перестанет. Значит, остается один выход: принять эту тьму. С извечными законами бытия нам, дуракам, не совладать. Зажав левую ноздрю, мы можем сморкнуться только правой ноздрей. Ведь правильно? Ну, так и нечего требовать света за окном, если за окном тьма… (99–100)
Мессианское обещание не сбывается в поэме: «Все ваши путеводные звезды катятся к закату… а если и не катятся, то едва мерцают, а если даже и сияют, то не сто́ят и двух плевков» (123). Тьма в финале поэмы материализуется не в явлении Бога, а в его оглушительном молчании и в глумливом смехе ангелов. Мрачные предчувствия героя полностью оправдываются и финалом поэмы, где его постигает страшная гибель от рук четверых неизвестных.
Вот почему позиция юродивого в поэме требует корректировки, и происходит эта корректировка с двух сторон: со стороны карнавального дурака/клоуна и со стороны киника. Разумеется, оба типа представлены, как и в случае с юродивым, самим Веничкой.