Будильник настойчиво уверял что я живая.

Тело думало иначе.

Я лежала в темноте и чувствовала его — не образ, не слова. Физически. Там, где его пальцы были. И там, где их не стало. Незавершённость не прошла за ночь. Просто стала тише — как боль, которую перестаёшь замечать, потому что привыкла, не потому что прошло.

Я встала. Прошла в ванную. Включила холодную воду и встала под неё, пока дрожь в теле не стала просто дрожью от холода.

На шее — там, где его зубы касались кожи — виднелись два крошечных синяка. Я долго смотрела на них. Потом взяла самый высокий воротник, который смогла найти и поверх повязала шёлковый платок.

На работу пришла раньше всех.

Кабинет встретил гулом вентиляции и стуком настенных часов. Цифры были понятны — уравнения сходились, дебет бился с кредитом, и в этом мире не было места ни для чего иррационального.

Первым был Рико. Он всегда проходил мимо как ожившая статуя. Сегодня замедлил шаг и коротко кивнул.

Я кивнула в ответ и отвернулась.

Хиггинс поставила папку на стол — аккуратно, без слов — и вышла не оглядываясь. Что-то в её спине было плотнее обычного.

Весь день я ощущала его краем зрения. Он не заходил, но каждый раз, когда я выходила в коридор, он оказывался где-то неподалёку. У окна. У стойки. В дальнем конце холла. Всегда чуть в стороне. Всегда будто занятый чем-то другим.

Он знал где я нахожусь. Всегда.

После обеда я обнаружила орхидею.

Белая. В тонком хрустальном флаконе.

Я долго смотрела на неё.

Потом вспомнила его пальцы. Как методично вытирал их о белоснежный платок.

Я взяла флакон, вышла в коридор и опустила его в мусорную корзину у стены. Без злости. Просто поставила — и вернулась за стол.

Он зашёл ближе к вечеру, когда этаж уже почти опустел.

Просто открыл дверь и вошёл — как в собственный кабинет. Остановился у порога. Взгляд задержался на пустом краю стола ровно на секунду — и вернулся ко мне.

— Как прошло утро?

— Продуктивно.

— Новая квартира удобна?

— Вполне.

Он медленно подошёл к столу. Снова посмотрел на пустое место — туда, где стоял флакон — и поднял глаза.

— Орхидея не понравилась.

Я отложила ручку.

— Орхидея была красивой.

Краем взгляда я заметила белый уголок, аккуратно выглядывающий из кармана его пиджака. Белоснежный. Идеальный.

Я подняла на него взгляд.

— Просто с недавнего времени у меня аллергия на белый цвет.

Его взгляд скользнул туда, куда был направлен мой — к карману. К белому краешку платка.

Секунда.

Что-то острое мелькнуло в серых глазах. Не гнев. Понимание. Именно то понимание которого я добивалась. Он совладал с этим мгновенно — лицо снова стало непроницаемым. Но я успела увидеть.

Мне не следовало чувствовать от этого такого острого удовлетворения.

Пауза затянулась.

— Мне нужно сегодня вечером заехать за вещами. Возьму такси. Рико не нужен.

— Нет.

— Это займёт пару часов.

— Нет.

Я подняла на него взгляд — спокойно, терпеливо.

— Винсент. Мне нужно доработать.

Он помолчал. Потом выпрямился, застегнул пуговицу пиджака и пошёл к двери.

— Рико отвезёт. В восемь. И обратно.

Почти вышел.

— Да, и ещё.

Он обернулся вполоборота.

— Тебе не идут высокие воротники, птичка.

Дверь закрылась тихо.

Я сидела неподвижно, глядя в бумаги перед собой. Цифры стояли на месте — ровные, понятные, абсолютно бессмысленные прямо сейчас.

Птичка.

Я взяла ручку. Положила обратно. Взяла снова.

Злилась на платок, на орхидею. На его абсолютно непроницаемое лицо и на ту долю секунды, когда оно таким не было. На то, что я это

заметила и обрадовалась. На то, что он ушёл последним словом и прекрасно об этом знал.

И особенно на то, что никакого высокого воротника сейчас на мне уже не было.

Рико ждал у подъезда ровно в восемь. Молчал всю дорогу. Это было одним из его лучших качеств.

Луп встретил запахом мокрых железных ворот и светом фонарей в лужах.

— Подожду, — сказал Рико.

Конспиративная квартира пахла чужим жильём и новыми замками.

Внутри было темно. Я не стала включать верхний свет, только маленькую лампу у стола.

Вещей было немного. Два платья и пару костюмов. Папка с копиями, которые я не сдала Харперу. Книга с закладкой на сорок третьей странице — так и не продвинулась дальше.

Папку убрала в сумку первой.

Книгу — подумала. Положила.

В коридоре скрипнула половица.

Том выглядел как человек, который принял решение по дороге и теперь не вполне уверен. Пальто влажное — шёл пешком. Значит думал. Значит не хотел, чтобы кто-то знал.

— Наблюдение доложило, — сказал он.

Это прозвучало как оправдание. Он это услышал сам.

Я продолжала собирать. Он оглядел комнату быстро, как осматривают место, которое скоро перестанет существовать. Взгляд остановился на сумке. Потом поднялся на меня.

Я вспомнила про снятый воротник слишком поздно.

Он смотрел долго. Лицо осталось ровным. Именно это было хуже всего.

— Операция выходит за рамки, — тихо сказал он.

— Операция идёт по плану.

— Элис.

Просто имя. Но в нём было то, что он два месяца не позволял себе произносить вслух.

Он шагнул ближе.

— Тебя убьют. — Пауза. — Я боюсь, что тебя убьют. Ты важнее.

Я застегнула сумку.

Он сказал это тихо. Без театра. Как факт, который слишком долго держал при себе.

— Это нужно заканчивать, — сказал он. — Пока ты ещё можешь выйти.

Я повернулась к нему.

— Я не боюсь смерти, Том.

Он молчал.

— Я боюсь, что проживу достаточно долго, чтобы стать такой же как он.

Тишина легла между нами, как третий человек в комнате.

За окном прошёл трамвай — было слышно дребезжание металла по мокрым рельсам, потом снова тихо.

Его рука легла на моё запястье.

Просто легла. Удержала. Как вопрос, который он не знал как задать иначе.

Я посмотрела на его руку. Потом на него.

— Только передача информации. По протоколу.

Он держал ещё секунду.

Потом отпустил.

У двери он замешкался. Достал что-то из внутреннего кармана.

Маленькая фотография — чёрно-белая, потрёпанная по краям. Протянул.

Я взяла.

Девочка лет семи. Стоит у какого-то фасада, щурится на солнце, держит в руках что-то — не разглядеть. Смеётся.

— Зачем ты мне это даёшь, — сказала я.

— Потому, что когда там станет совсем плохо — нужно думать о чём-то конкретном. Не об операции. Не о Моретти. О чём-то маленьком и настоящем. — Он помолчал. — Она умерла три года назад. Тиф. Ей было двадцать два.

Я смотрела на фотографию.

— Возьми, — сказал он. — Верни, когда вернёшься.

Я убрала её в карман.

Он надел пальто и вышел.

Потом я долго стояла с этой фотографией в кармане и думала: этот человек отправляет меня туда и оставляет мне фотографию сестры как якорь.

Либо это самая настоящая вещь, которую кто-то сделал для меня за последние месяцы.

Либо я не понимаю что-то важное.

Я взяла сумку. В прихожей скрипнула половица — та же самая. Я не оглянулась.

В машине я смотрела в окно всю дорогу.

Огни. Витрины. Силуэты под фонарями. Чужая жизнь за стеклом — ровная и непрерывная, как будто ничего не происходит.

Том стоял сейчас в пустой квартире или уже ушёл, я не знала. Не обернулась чтобы узнать.

Корелли Билдинг встретил тишиной вестибюля и запахом полированного дерева. Я открыла дверь. Поставила сумку. Включила маленькую лампу у кровати.

Легла не раздеваясь.

Том сказал: ты важнее. Я сказала правду.

Обе вещи были настоящими. Обе ничего не меняли.

За окном шёл дождь. Я слушала его — и думала о том, что он стоял в пустой квартире с влажным пальто. Что отпустил моё запястье. Что это был его выбор.

А я уже здесь.