Рико постучал в семь утра.

Не в дверь — в раму. Костяшками, один раз, коротко.

Я уже была одета.

Не потому, что ждала, просто после ночи в этой квартире спать получалось плохо. Потолок был чужим. Тишина была чужой. И то, что находилось прямо подо мной через перекрытия — кабинет, стол, пепельница с недокуренной сигарой — тоже было чужим, но иначе.

Этажом ниже чужое имело имя и серые глаза и умело молчать так, что молчание давило тяжелее слов.

Я открыла дверь.

Рико стоял в коридоре в пальто и шляпе. Смотрел на точку над моим плечом — не на меня, не в сторону, видимо он давно выработал способ присутствовать не встречаясь взглядом.

— Сегодня не кабинет. Выезд в восемь. Одевайтесь теплее.

— Куда?

— Узнаете.

Я смотрела на него секунду. Рико не добавил ничего — просто ждал.

Машина стояла у чёрного входа. Тёмный Ford, без опознавательных знаков, с шофёром которого я раньше не видела. Рико сел спереди. Я сзади.

Корелли сидел уже там.

Он не смотрел на меня, когда я садилась. Смотрел в окно. На мокрый асфальт, на витрины, которые Чикаго ещё не успел открыть, на небо цвета старой газеты. В руке стакан с кофе. Пар уже не шёл. Кофе остыл.

Я застегнула пальто. Машина тронулась.

Мы ехали молча. Я смотрела на улицы и считала — не специально, просто так работает голова, которую не занять ничем другим. Левый поворот на Уэллс. Прямо, мимо железнодорожного депо. Потом на юг вдоль реки — туда, где Чикаго перестаёт быть городом витрин и становится городом складов, доков, запаха солярки и чужого труда.

Маршрут запоминался сам. Это уже был рефлекс.

— Ты когда-нибудь бывала на производстве? — спросил он.

— Нет.

— Цифры без производства — это половина картины. — Он наконец повернулся. Посмотрел на меня коротко. — Сегодня увидишь вторую половину.

За окном плыл Саут-Сайд, тёмный, без прикрас. Кирпичные фасады. Ржавые лестницы. Мужчины у входов в куртках не по погоде.

Я думала: переулок Кинзи, склады у реки, выезд на Рэндольф возможен через три квартала. Запоминала для Тома — методично, как обычно.

Склад стоял в конце тупиковой улицы — длинное кирпичное здание без окон, с широкими воротами для грузовиков. Снаружи ничего примечательного. Старая табличка у входа: «Чикаго Коммершл Сторедж». Буква С облупилась. Замок на воротах новый — единственный знак, что здесь что-то происходит.

Нас встретил невысокий плотный человек с обожжёнными руками — кожа на костяшках стянутая, розоватая. Старый ожог. Кивнул Корелли без слов и открыл боковую дверь.

Внутри пахло деревом, спиртом и чем-то кисловатым — острее чем уксус, тяжелее. Запах, который застревает в ткани и не выветривается.

Я остановилась на секунду.

Дала глазам привыкнуть. Потолок высокий — метров десять. Вдоль стен стеллажи с бочками, ящиками, промаркированными мешками. В центре — длинные столы, на них бутылки. Мужчины работали быстро и молча: разливали, закрывали, упаковывали. Конвейер без машин. Всё вручную, всё точно, без лишних движений.

Я считала. Двадцать три человека в поле зрения. Восемь бочек у левой стены — свежие, обручи блестят. Четыре выхода: два боковых, одни ворота, вентиляционный люк под потолком. Грузовик у задней стены — кузов открыт, наполовину загружен.

Маршрут поставки. Объём партии. Количество рабочих смен, которое можно вычислить из объёма.

Всё это шло в ту папку в голове, которую я не показываю никому.

— Двести восемьдесят галлонов в неделю, — произнёс Корелли рядом. — Только с этого объекта. Три объекта в городе. Четвёртый открывается в январе.

— Качество контролируется?

Краем взгляда я поймала что он на меня посмотрел.

— Почему спрашиваешь?

— Плохой джин убивает клиентов. Мёртвые клиенты не платят. Это влияет на оборот.

Он продолжил смотреть на меня:

— Третий стол. Слева.

За третьим столом сидел отдельно от остальных старик в очках — перед ним не бутылки, а небольшой прибор и несколько колб. Что-то нюхал, записывал, нюхал снова.

— Бывший химик с завода Анхойзер-Буш. Уволен в двадцать четвёртом. Теперь мой.

Я запомнила.

Мы прошли дальше. Корелли шёл впереди — не торопясь, не. Рабочие не поднимали голов.

Я смотрела на их руки. У многих те же следы что у встречавшего нас — обожжённые суставы, пятна, которые не отмываются.

— Здесь, — сказал Корелли.

Мы остановились у дальней стены. Там стоял конторский стол — папки, гроссбух, карандаши в стакане. Рядом табурет.

— Разбери это.

Я открыла гроссбух. Цифры записаны крупно, без системы, с ошибками в датировке — человек, который это вёл умел считать деньги, но не умел вести учёт. Три месяца записей в одном столбце без разбивки по категориям.

Я взяла карандаш.

Это было понятно. Это было нормально.

Я начала работать.

Прошло около часа. Может больше.

Корелли куда-то уходил. Возвращался. Стоял за плечом минуту, смотрел на то что я делаю, уходил снова. Не мешал. Я ждала вопросов или комментариев, но он просто наблюдал и молчал.

Рико принёс кофе — без спроса, просто поставил рядом и отошёл.

Я пила и считала.

В дальнем конце склада что-то упало. Грохот металла по бетону. Один из рабочих выругался по-итальянски. Другой засмеялся. Работа продолжилась.

В гроссбухе обнаружились две дыры — платежи за октябрь, которые шли мимо основного счёта. Небольшие, но регулярные. Я отметила карандашом.

Это я Тому не скажу. Это пойдёт в официальный отчёт, который ляжет на стол Корелли. Но сначала я запомню.

Я уже не удивлялась тому, как легко это даётся — двойной учёт в голове. Одна колонка для него. Одна для Тома. Они не пересекаются.

Запах пришёл раньше звука.

Просто вдруг что-то изменилось в воздухе — острее, горячее, с тем едким привкусом, который не похож на запах спирта. Я подняла голову от гроссбуха.

В дальнем конце склада, там, где хранились пустые ящики, поднимался дым.

Тонкая нитка сначала. Потом шире. Кто-то крикнул. Следом грохот опрокинутого стола. Несколько человек побежали к выходу.

Огонь занялся быстро — ящики сухие, дерево старое. Я смотрела как он идёт по стене — оранжевое, живое, с тем низким гулом, которого не ожидала услышать. Гул огня. Я не знала, что огонь гудит.

Корелли появился рядом мгновенно.

— Идём.

Его рука легла на моё плечо — направляюще — и я сделала шаг. Потом ещё один.

Потом запах дошёл до чего-то внутри.

Гарь, жар и закрытое пространство — и что-то в теле узнало это раньше, чем голова успела сказать нет. Как будто открылась дверь, которой не должно было существовать.

Я остановилась.

— Алисия.

Голос Корелли — где-то рядом, далеко.

Темнота. Не та которая снаружи — изнутри. Замкнутая. Жар со всех сторон — не спереди, не сзади, отовсюду сразу, как будто пространство само стало горячим. И я маленькая. Это было первое что пришло — ощущение. Тело знало, что оно маленькое. Знало это в каждой кости.

— Алисия. Смотри на меня.

Я не могла смотреть на него. Смотрела туда, в то место, которого не было в этом складе, которое было где-то ещё, двадцать лет назад или вчера. Время не имело значения, тело не знает времени, тело знает только то, что это было и что было больно.

Смех.

Скрипучий — не как скрип двери, как скрип изнутри, как что-то надламывается. Мужской. В нём было то, что бывает у людей, которым нравится чужая боль.

— Нет, — произнесла я.

Или думала, что произнесла. Или это было тогда.

Жар усилился.

Боль пришла без источника — не там, не здесь, везде

— Отпустите, — сказала я.

Чужой голос. Слишком высокий. Слишком тонкий.

Или мой, но только другой. Той, которой я была, когда была маленькой и не знала что это значит.

— Не надо. Пожалуйста. Не надо.

Откуда-то издалека — сквозь смех, сквозь жар — другой голос. Тоже мужской. Но другой. Молодой. Без скрипа.

Малышка.

Открой глаза.

Я не знала этого голоса. Он не принадлежал этому месту. Он был как трещина в стене — через которую идёт свет.

Малышка. Открой глаза.

— Помогите мне.

Я не слышала себя, тихо, почти без голоса. Не Алисии Валенсиано. Не Элис Грейсон.

Кого-то другого. Той, которая не умела ещё.

Холод ударил резко.

Воздух — уличный, мокрый, вошёл в лёгкие как что-то твёрдое. Я кашляла. Руки под моими коленями и плечами. Движение. Меня несли. Асфальт под ногами Корелли. Небо серое, низкое, без просвета.

Он поставил меня на ящик у стены. Руки убрал. Отступил на шаг.

Смотрел на меня.

Я смотрела на него.

Лицо непроницаемое. Почти. В глазах что-то было — острое и быстрое, как мысль, которую не додумываешь до конца. Промелькнуло. Исчезло.

Позади нас из бокового выхода выходили рабочие — кашляли, переговаривались, кто-то тащил брезентовое ведро. Огонь уже гасили — я слышала шипение воды о горячее дерево.

Один из рабочих подбежал с кружкой. Поставил рядом на ящик. Я взяла обеими руками.

Пила.

Холодная вода по горлу — это было настоящим. Асфальт под каблуками — настоящий. Небо — настоящее. Ноябрь, Саут-Сайд, склад с горящими деревянными ящиками.

Я здесь.

Я Алисия. Двадцать восемь. Настоящая.

Кружка в руках дрожала. Я поставила её обратно на ящик.

Корелли молчал. Стоял в двух шагах и смотрел на меня. Просто смотрел, как смотрят, когда не знают ещё что делать с тем, что видели.

— Что это было?

Голос ровный. Деловой.

— Не знаю. Иногда бывает. — Пауза. — Как тогда в кабинете. С коньяком.

Что-то в нём работало — не снаружи, внутри. Мысль, которую он не додумал. Я видела, как она там есть и как он её не трогает. Кладёт в сторону. Накрывает.

Потом его лицо закрылось.

Полностью.

— Рико, — сказал он не оборачиваясь.

Рико возник из-за плеча.

— Машину к боковому выходу.

Корелли застегнул пуговицу пальто. Посмотрел на склад, дыма уже почти не было, рабочие входили обратно, кто-то смеялся.

— Гроссбух закончишь завтра. Сегодня хватит.

Он пошёл к боковому выходу.

Я смотрела на его спину.

Вода в кружке рядом была почти допита. Небо всё такое же серое. Я чувствовала, как возвращается собственное тело — кусками, неохотно, как возвращается чувствительность в отлежавшую руку. Сначала холод. Потом мокрый асфальт под каблуками. Потом колье — холодный камень между ключицами.

Я взяла кружку. Допила.

Ноги держали.

В машине он сидел у окна и смотрел на улицу.

Я у другого окна.

Мы не разговаривали. Я думала о голосе.

Не о скрипучем. О другом. Молодом. Малышка, открой глаза — я прокрутила это снова, очень тихо, в той части головы, где никто не слышит. Голос, которого не должно было быть в той темноте.

Кто говорил это.

Я не знала. Пыталась найти лицо — не нашла. Пыталась найти имя — не нашла. Только голос. И намерение помочь.

Я убрала это. Закрыла в папку.

Корелли у окна не шевелился. Я смотрела на его отражение в стекле — профиль, линия скулы, сжатая челюсть, нахмуренные брови.

Мы поехали домой.

Вечером я позвонила Тому из будки на углу.

Не с той, что была у старой квартиры. Новая, три квартала пешком по мокрому тротуару. Я запомнила маршрут ещё в первый день.

Трубку он взял на втором гудке.

— Слушаю.

— Это я.

Пауза. Короткая.

— Ты как?

Я думала — как отвечать на такой вопрос. Как бухгалтер. Как агент. Не как человек которого час назад несли на руках из горящего склада, потому что тело решило вспомнить то, чего не должно помнить.

— Нормально. Есть информация.

— Слушаю.

Я говорила ровно — склад, адрес, маршрут, приблизительный объём. Двадцать три человека в одну смену. Химик с бывшего Анхойзер-Буш. Три объекта в городе, четвёртый, новый, в январе. Тупиковая улица, выезд на Рэндольф через три квартала.

Том записывал. Я слышала карандаш по бумаге.

— Что-то ещё?

Я думала о гроссбухе. О двух платежах за октябрь которые шли мимо. Об отметках карандашом.

— Нет. Пока всё.

Пауза.

— Элис.

— Да.

Молчание. Я знала, что он хочет спросить. Не спросил.

— Будь осторожна.

— Всегда.

Я повесила трубку.

За стеклом шёл дождь. Огни расплывались в мокрых кругах.

Я вышла.

Квартира встретила темнотой и тишиной.

Я не включала свет — сняла пальто, прошла к окну. Встала. Смотрела на огни внизу.

Где-то подо мной — кабинет. Шаги. Телефон. Иногда голоса — неразборчивые, деловые. Потом тишина.

Я думала о том, как он нёс меня.

Руки под коленями и плечами. Быстро, без колебания. Он не остановился чтобы решить. Просто взял и вынес.

И то как поставил меня на ящик и отступил.

И то как его лицо закрылось.

Что было до того, как закрылось — я видела. Что-то острое. Мысль, которую он не разрешил себе трогать.

Малышка, открой глаза.

Молодой голос в темноте не принадлежал тому месту. Я знала это с той же точностью, с которой знаю, что дебет должен биться с кредитом.

Но имени у голоса не было. Лица не было. Только тон — и намерение вытащить.

Я убрала ладонь к шее. Нашла камень колье — холодный, твёрдый. Подержала.

Некоторые вещи тело знает раньше, чем голова разрешает им быть правдой.

Это меня не успокоило.

Но стало немного меньше холодно.