Середина ноября превратила Чикаго в акварель серого и мокрого. Дождь шёл третий день — не ливень, просто мелкая методичная морось, от которой не спасал ни зонт, ни пальто. К вечеру воздух пах размытым асфальтом и сырой землёй.

Я стояла посреди квартиры и смотрела на платье, разложенное на кровати.

Холоднее страха и острее — предвкушение, которое я не собиралась называть своим именем.

Вчера Корелли сказал: если не страшно. Произнёс легко, почти небрежно, глядя куда-то поверх моей головы. Я промолчала. Это был единственный правильный ответ — и мы оба это знали.

Я собиралась методично, как разбирала сложную схему. Шёлковое бельё. Чулки со швом — ровно, без перекоса. Платье: тяжёлый бархат, глубокое декольте, длинные рукава. Оно облегало так, словно было сшито под конкретное намерение. Макияж: тёмный карандаш, алая помада. Последним — колье. Платина и чёрный бриллиант. Камень лёг между ключицами холодным весом.

Я посмотрела в зеркало.

Алисия Валенсиано смотрела в ответ.

В семь вечера я спустилась в гараж. Винсент стоял у Alfa Romeo — в тёмном пальто, в руке стакан с остывшим кофе. Взгляд прошёлся по мне снизу вверх и задержался на лице. Не на платье.

— Уместно, — сказал он.

Не комплимент, а оценка инструмента перед работой.

Я села в машину.

— Правила простые, — произнёс он не оборачиваясь, когда Alfa выкатилась из гаража. — Ты молчишь. Киваешь. Улыбаешься, когда улыбаюсь я. Не задаёшь вопросов. Если скажу уйти — уходишь без слова.

— Я поняла.

— Нет. — Голос стал тише, именно это заставило меня выпрямить спину. — Там будут люди, которые за сотню долларов перережут горло собственной матери и не поморщатся. Они будут смотреть на тебя как на трофей. Ты должна быть моей тенью — и только.

Он повернулся ко мне на секунду. Серые глаза в темноте машины были почти чёрными.

— Если покажешь страх я не смогу тебя прикрыть и это не потому, что не захочу.

Он говорил это не как предупреждение. Как инструктаж.

Клуб «Чёрный бархат» располагался в подвале заброшенного завода в Саут-Сайде — там, где Чикаго переставал делать вид что соблюдает приличия. Мы вошли через чёрный ход и воздух сразу изменился: плотный, тёплый, пропитанный джином и дымом и чем-то приторно-сладким, что я предпочла не узнавать.

Зал был набит под потолок. Джаз-бэнд на эстраде гремел так, что вибрировал пол под каблуками. Красные фонари, кружева сигаретного дыма, смех, который звучит слишком громко и слишком долго.

Когда мы вошли тишина расползлась. Медленно, от стола к столу, как чернила в воде. Люди не оборачивались резко, они просто вдруг начинали смотреть в другую сторону. Бармен за стойкой нашёл себе срочное занятие. Музыканты не остановились, но что-то в ритме сбилось на такт и выправилось не сразу.

Корелли шёл сквозь этот зал как будто его не существовало.

Я шла рядом. Держала спину прямо. Думала: запоминай лица. Кто смотрит и кто не смотрит. Кто встаёт. Кто остаётся сидеть.

За центральным столом сидел Сальваторе — широкий, с золотой цепью поверх рубашки. При виде нас поднялся с той торопливостью, которая бывает у людей, когда они не уверены нужно ли вставать.

— Корелли! — Раскинул руки. Взгляд мгновенно нашёл меня, прошёлся сверху вниз, остановился. — Красивая сучка. Трахнул уже?

Корелли не повысил голос.

Просто посмотрел на Сальваторе. Одну секунду — и Сальваторе, который только что улыбался, вдруг перестал. Как будто кто-то убрал звук.

— Выбирай выражения, — произнёс Корелли. Тихо. Ровно. Так говорят один раз.

Сальваторе кивнул. Быстро. Улыбка никуда не делась, но стала меньше.

Мы сели. Разговор начался — поставки, проценты, имена, которые мне ни о чём не говорили и которые я запоминала все до одного. Рядом с Сальваторе сидел человек с тихим лицом и внимательными глазами — почти не говорил, только слушал. Что-то в нём мне не нравилось. Я не могла объяснить, что именно. Заметила, что всё, что он брал, он делал левой рукой. Откладывала в ту папку в голове, которую не показываю никому.

Я кивала в нужных местах. Держала бокал двумя пальцами. Улыбалась ровно столько сколько нужно. Алисия Валенсиано делала всё это лучше меня, и я была ей благодарна.

Прошёл час. Может больше.

Джаз не останавливался.

Потом дверь распахнулась.

С грохотом и холодным воздухом, и резким запахом улицы. Корелли рядом со мной стал другим раньше, чем я обернулась — плечи, позвоночник, вся его физика изменилась за долю секунды.

В зал вошли ирландцы.

Их было семеро. Впереди — невысокий рыжеватый мужчина с лицом человека, у которого давно кончилось терпение. Патрик ОРайли. Я знала это имя из досье. Он держал револьвер так, как держат вещь, которую давно готовились достать — не театрально, устало. Как будто дошёл до точки, после которой уже неважно как это кончится.

Зал начал взрываться.

Корелли встал.

Одним движением. Тихим. И это тихое движение остановило панику раньше, чем она началась. Он оказался передо мной, я не поняла как, просто его спина закрыла весь мой обзор. Рука нашла моё запястье. Не сжала, просто легла. Стой здесь.

— Патрик, — произнёс он.

Один голос в тишине. Без повышения. Как ставят точку в конце фразы, которая уже сказана.

ОРайли остановился.

— Ты пришёл в чужой дом. С оружием. Без предупреждения. — Корелли дал этому осесть, смотрел на него не мигая. — Это требует объяснения.

— Он должен мне сто тысяч! — ОРайли мотнул головой в сторону Сальваторе, голос сорвался на полутоне выше, чем нужно. — Три месяца кормит завтраками. Я пришёл взять своё.

— Опусти оружие.

— Корелли…

— Опусти оружие, Патрик.

Что-то в том, как он произнёс имя. Не угроза, как констатация. Он уже знает, чем это закончится и просто даёт собеседнику последний шанс выбрать самостоятельно.

Он опустил. Против воли, это было видно по тому, как сжалась его челюсть.

Корелли обернулся к Сальваторе.

— Долг реальный?

Сальваторе вытер лоб шёлковым платком. Помолчал на секунду дольше чем следовало — и в этой секунде было всё, что нужно знать о том, как он ведёт дела.

— Корелли, я объясню…

— Реальный?

— Да.

— Тогда заплатишь. До конца недели. — Взгляд вернулся к Патрику с той же ровностью. — Ты получишь своё. Через Рико. Сроки согласуете.

ОРайли смотрел на него секунду. Потом ещё. В этом взгляде было облегчение — и именно это облегчение потом сыграет с ним злую шутку.

— Договорились.

Его люди двинулись к выходу. Патрик последним. У двери обернулся. Не знаю зачем, может рефлекс, может хотел сказать последнее слово и встретился взглядом с Корелли.

Корелли смотрел на него.

Вот и всё.

Патрик вышел молча. Чуть быстрее чем надо. Чуть прямее чем надо. По тому как он шёл было видно — понял только в дверях. Что вышел живым не потому, что Корелли не мог. А потому, что Корелли выбрал. Сейчас. И что в следующий раз причины могут быть другими.

Тишина в зале держалась несколько секунд.

Потом джаз-бэнд заиграл снова.

Корелли повернулся к Сальваторе. Голос не громче — но с краем:

— Прибери за собой. — Взгляд прошёлся по столу, по рукам Сальваторе, по его лицу. — Иначе приберутся мои люди. Тебе это не понравится.

Сальваторе молчал. Кивнул.

Корелли взял меня за руку и повёл к выходу. Его пальцы были холодными.

За его плечом пока мы шли через зал — Сальваторе доставал платок и снова вытирал лоб. Рука у него чуть дрожала. Золотая цепь качнулась.

Мы ехали обратно в тишине. Я смотрела на его профиль — сжатые челюсти, жилка на виске. За окном плыли огни Саут-Сайда, мокрые и размытые.

Это пугало.

Это завораживало.

Я не знала, что делать с тем, что эти два чувства во мне неотличимы одно от другого.

В кабинете Корелли налил два стакана бурбона — не спросив, просто поставил один передо мной. Мы выпили в тишине. Алкоголь упал в желудок тёплой волной.

— Ты спас меня? — произнесла я. Тихо. Почти не хотела, чтобы он услышал.

Он посмотрел на меня. Уголок рта чуть дрогнул.

— Я сохранил ситуацию. Свою репутацию. — Поставил стакан на стол. — И тебя. Да.

Он сделал один шаг.

Пространство между нами перестало существовать.

Его рука поймала моё лицо — большой палец лёг под подбородок, поднял вверх. Не прося. Не спрашивая. С той же естественностью, с которой он только что остановил человека с оружием одним голосом. Серые глаза смотрели на меня сверху вниз — спокойно, внимательно.

Это было закрывание капкана.

Губы горячие от бурбона — жёсткие, без паузы, которая дала бы мне время подумать. Зубы прикусили нижнюю губу резко, с давлением на границе боли, я почувствовала тонкий металлический привкус и поняла, что это моя кровь и что это его рот, и что я не отстранилась. Язык — медленно, намеренно, давая мне почувствовать, что он не торопится. Что у него есть время. Что он уже знает, чем это закончится.

Я должна была оттолкнуть. Должна была вспомнить о Томе. О задании. О том кто я и зачем я здесь. Я не сделала ничего из этого. Просто не двинулась — и это было то же самое, что сказать да.

Почувствовала, как он улыбнулся — едва. Он знал, что так будет. Знал это раньше меня.

Потом оторвался — резко, лишил воздуха — и развернул меня лицом к стене.

Без предупреждения. Просто взял и поставил так, как ему было нужно — с той же естественностью, с которой переставляют вещь на полке. Щека прижалась к холодной поверхности. Потом грудь. Я успела сделать

один вдох, прежде чем он оказался вплотную сзади — его тело вдоль моего, его возбуждение твёрдое, без попытки скрыть.

Одной рукой поймал мои запястья и поднял над головой. Прижал к стене. Намертво.

Я дёрнулась — хватка усилилась. Не больно.

— Не надо, — произнёс он тихо, губами у самого виска. Голос низкий, совершенно ровный. — Ты и сама не уйдёшь.

Уверенность, не угроза. И именно это было хуже — потому что он был прав и мы оба это знали.

Свободная рука скользнула под платье. Ладонь легла на внутреннюю сторону бедра — и остановилась. Просто лежала. Тёплая, тяжёлая, никуда не двигаясь. Я почувствовала, как напряглись мышцы под его рукой. От того, что тело уже решило без меня.

Он это почувствовал.

И не двигался. Намеренно.

— Ты думала, что изучаешь меня, — произнёс он. Губы почти касались кожи за ухом, достаточно близко, чтобы я чувствовала тепло. — С первого дня. Считала цифры. Смотрела как я хожу по комнате. Запоминала.

Пауза. Ладонь под платьем сдвинулась на сантиметр вверх и снова остановилась.

— А я изучал тебя.

Эти слова упали между нами и остались там.

Рука наконец двинулась — медленно, без торопливости, вдоль внутренней стороны бедра вверх — и пальцы легли на ткань нижнего белья. Просто легли. Почувствовали.

Тихий, тёмный звук у него в горле.

— Уже, — произнёс он.

Стыд вспыхнул во мне острее чем всё остальное. Потому что он был прав. Потому что тело предало меня ещё в темноте клуба — когда его плечи напряглись передо мной и он закрыл меня от чужого оружия и не изменился в лице ни разу.

Я попыталась сжать ноги.

Его колено вклинилось между моих бёдер. Раздвинул. Держал. Давая мне почувствовать, что это тоже его решение — когда я открыта, а когда нет.

Пальцы сдвинули ткань в сторону.

Вошли медленно, давая мне почувствовать каждый сантиметр, давая мне время осознать, что происходит и что я не останавливаю. Глубоко. Один палец, потом второй. Я почувствовала, как раскрываюсь под ним и как это выдаёт меня окончательно. Он начал двигать пальцами.

Медленно. В ритме, который выбрал сам.

Позже пальцы легли на клитор — не двигал сразу, просто давил, ровно, с нарастающим усилием — и я почувствовала, как что-то внутри

начинает натягиваться, острое и невыносимое, как струна, которую тянут до предела.

Бёдра подались назад сами. Он почувствовал это сразу и прижался плотнее — его член вдоль моей ягодицы, через ткань. Не давая забыть, что он сдерживается. Что это его выбор. Пока.

Пальцы опять проникли внутрь и изменили угол.

Я выдохнула. Непроизвольно. Звук был тихим и совершенно предательским — и он его услышал, я чувствовала это по тому, как на секунду замедлился.

Он отпустил мои руки. Я просто прижала ладони к стене.

Его свободная рука поднялась к груди. Нашла под тканью — пальцы защемили сосок с тем точным давлением, которое находится ровно на границе между болью и тем, что больше не похоже на боль. Я дёрнулась. Непроизвольно прижалась к нему ещё плотнее. Он поймал это движение и повторил — чуть сильнее, проверяя, и я снова дёрнулась и снова прижалась, и поняла, что он делает: учит моё тело двигаться к нему. Методично. Терпеливо.

Пальцы внутри добавили третий — то входил в меня, то продолжал двигаться снаружи круговыми движениями. Медленно и с давлением, которое нарастало и не давало ни отдышаться, ни найти хоть какую-то точку опоры.

Я была на краю.

Он наклонился и прикусил кожу на шее. В том месте, где потом останется след. С силой. Давая почувствовать зубы. Потом провёл языком по прикушенному месту, как будто пробуя на вкус.

— Я всегда знал, — произнёс он тихо. — С первого дня.

И остановился.

Пальцы застыли внутри меня в самый невыносимый момент. Абсолютная неподвижность. Дыхание горячее, тяжёлое у моего виска. Тишина в кабинете стала плотной.

Я повернула голову. Насколько позволяла его рука.

Посмотрела на него.

В его глазах не было потери контроля. Было внимание. Полное, холодное — он смотрел на моё лицо как на что-то, что изучает. На желание и страх, неотделимые одно от другого. На то, как близко я была. На то, что я это знаю.

Это было красиво.

Потом он медленно вытащил пальцы.

Медленно — давая мне почувствовать уход. Давая мне остаться на краю и знать, что ухожу с него не сама.

Сделал шаг назад.

Холод ударил мгновенно — туда, где только что было его тело, его тепло. Я осталась стоять у стены. Платье задрано. Дыхание сбито. Между

ног пульсировало незавершённо — каждый удар сердца отдавался там горько, настойчиво и невыносимо.

Корелли достал белоснежный платок.

Вытер пальцы методично, один за другим. Смотрел при этом на меня. Не отводил взгляда ни на секунду. Сложил платок аккуратно. Убрал в карман. Взял сигару. Закурил.

Голос, когда он заговорил, был деловым. Совершенно ровным.

— Не сегодня.

Подошёл ко мне. Наклонился к уху. Близко. Произнёс почти шёпотом — без возбуждения, без торопливости:

— Недолго ждать осталось. Ты уже знаешь это сама.

Отошёл к столу.

Я смотрела на его спину. Унижение и незавершённость — неотделимые одно от другого, и именно их неотделимость была хуже каждого по отдельности. Он использовал меня как объект. Методично убрал инструмент. Аккуратно вытер пальцы при мне, не отводя взгляда — и это было намеренно, каждое движение было намеренно, и я это понимала и тело моё всё равно стояло на краю и не прощало мне этого понимания.

Это не великодушие.

Это контроль.

— Собирай вещи, — бросил он не оборачиваясь.

— Что?

— Все вещи. Ты переезжаешь. Апартаменты готовы.

Первая мысль была физической. Своя квартира. Свои замки. Маршрут до телефонной будки на углу Мичиган и Эри — который я знаю наизусть и который существовал только для меня.

Всё это только что перестало существовать одной фразой.

Потом пришла вторая мысль — холодная и чёткая как цифра в колонке.

Наблюдательный пункт.

— Понимаю, — произнесла я ровным голосом. — Это эффективно.

Он посмотрел на меня с тем выражением, которое я ещё не научилась читать.

— Завтра в восемь.

Я взяла ключ и вышла.

Апартаменты находились этажом выше его кабинета. Рико сказал мне это спокойно.

Прямо над ним.

Я стояла посреди комнаты в пальто — не потому, что было холодно. Просто не снимала.

Высокие потолки. Большое окно. На полу длинные полосы от уличных фонарей — свет, дождь, ноябрь. Кровать застелена. На столике стакан с водой — кто-то подумал об этом заранее.

Своя мебель. Чужие стены.

Где-то внизу через пол, через перекрытия — его кабинет.

Я хотела злиться.

Было бы проще, злость даёт форму, даёт направление, даёт хоть что-то, с чем можно работать, но это было не злость. Что-то тупое и тихое — как после того, как долго держишь тяжёлое и наконец опускаешь, и руки не болят ещё. Просто не чувствуют.

Я подошла к окну.

Маршрут до телефонной будки на углу Мичиган и Эри больше не существовал. Том этого ещё не знал.

Дождь шёл за стеклом. Огни города внизу плыли и двоились в воде на стекле.

Я думала о Патрике — о том, как он обернулся у двери. О Корелли, который стоял передо мной и говорил одним голосом. О платке, который убрал в карман так.

О том что я стояла на краю.

О том что он это знал.