Месяц изменил не меня. Он изменил расстояния.

«Проект Чистота» работал. Три уровня счетов, четыре промежуточных держателя, ни одного прямого следа от наличных к Корелли лично. Схему я выстроила за первые две недели. Он прочитал один раз, сложил бумаги и сказал: «Запускай». Больше к этому не возвращались.

С тех пор он заходил в мой кабинет сам.

Глорию Сантос я вычислила на третьей неделе. Контракты по поставкам за первый квартал в тех самых папках, которые Хиггинс принесла мне в первый день. Глория снимала по мелочи: округляла суммы в накладных, разница оседала на счёте посредника, которого не существовало. Аккуратно. Терпеливо. Почти незаметно.

Почти.

Я положила расчёты на стол Корелли в пятницу утром. Он прочитал, не поднимая головы. Сказал одно слово. Глория не пришла в понедельник. Больше о ней не говорили.

Хиггинс в тот же день принесла мне утренний кофе без просьбы. Поставила. Ушла. Мы обе сделали вид что это ничего не значит.

За окном ноябрь доедал последние светлые часы. Я просматривала отчёт по клубу «Серая сова» — цифры расходились на восемьдесят долларов где-то в прачечной. Восемьдесят долларов — это не деньги. Восемьдесят долларов это уже привычка. Привычки беспокоили меня больше денег.

Дверь открылась без стука.

Корелли вошёл с бутылкой и двумя бокалами. Поставил на край стола, как будто это его стол. Здесь всё было его столом.

— Заканчивай. Сегодня ты работаешь до первой звезды.

Я не подняла головы сразу. Дала себе три секунды — дописать строку, поставить точку, закрыть папку и вздохнуть немного театрально.

— У меня расхождение в «Серой сове».

— К чёрту «Серую сову». — Без раздражения, почти лениво. — Если система не держится без тебя вечером пятницы, то система выстроена неверно.

Я подняла голову.

Тени под его глазами были глубже обычного. Не усталость — бремя. Усталость, это временный минус. Бремя, это структурный долг.

Он налил коньяк ровно на два пальца. Подвинул бокал ко мне.

— «Хеннесси» 1915 года. Подарок от французского партнёра.

Я взяла бокал. Стекло было тёплым. Коньяк оказался именно таким каким должен быть коньяк, за который убивают на таможне.

— За что пьём?

— За порядок из хаоса, — сказал он, глядя мне в глаза.

Мы выпили молча.

Он отошёл к окну. Достал сигару, раскурил не торопясь. Огни города внизу отражались в стекле. Два Чикаго, один поверх другого.

— Ты никогда не рассказываешь о себе, — сказал он, не оборачиваясь. — Кто такая Алисия Валенсиано на самом деле?

Я ждала этого вопроса со второй недели.

— Я та, кем нужно быть в конкретный момент.

Он обернулся. Усмехнулся — не тепло, но без холода.

— Архитектор. Ты строишь конструкции так, что шва не найти. — Шагнул от окна в свет моей лампы. — Этому не учат в университете.

— Меня учила необходимость.

— Кто?

— Обстоятельства.

Он смотрел на меня секунду дольше чем требовал разговор.

— Где ты научилась считать? По-настоящему — не складывать цифры, а читать за ними людей?

— Я говорила. Майами, отец держал…

— Нет. — Тихо, без злости. — Ты говорила историю. Я спрашиваю тебя.

Пауза.

Его вопросы ложились точно — не туда, где больно, а туда, где пусто.

— Ты помнишь суммы до цента за три квартала, — продолжил он, — но, когда я спрашиваю про себя — ты будто не помнишь. Почему?

— Я не путаюсь. Я выбираю что отвечать.

— Нет. — Снова тихо. — Ты будто не помнишь.

Не вопрос.

Что-то сдвинулось внутри — не мысль, что-то под мыслью. Перед глазами мелькнуло: темнота, запах гари. Я убрала это немедленно. Поставила бокал на стол. Слишком резко — коньяк выплеснулся через край.

Корелли замер.

Я смотрела на растекающееся пятно на столешнице и думала только об одном: не двигаться. Не давать ничего больше.

Он не бросился ко мне. Просто подошёл. Медленно и взял мой бокал. Отставил. Потом положил руку на спинку моего кресла, не касаясь меня.

— Дыши, — сказал он. Не приказ. Почти.

Я дышала.

Когда подняла глаза — он смотрел на меня с выражением, которое я не умела классифицировать. Не жалость. Не торжество. Что-то между узнаванием и осторожностью.

Он убрал руку. Отошёл к столу, взял свой бокал. Долго смотрел в него.

— Завтра едем в Саут-Сайд, — сказал он. — Встреча с поставщиками. Там будут люди Моретти.

Пауза.

— Если ты поедешь. Если не страшно.

Я ответила так, как должна была ответить Алисия Валенсиано:

— Я поеду.

Он кивнул. Достал из кармана узкий футляр. Положил на стол передо мной — не вручил, именно положил, как документ.

— Люди Моретти читают детали. Они должны видеть, что ты под защитой.

Я открыла футляр.

Платиновое колье. В центре — чёрный бриллиант. Камень не блестел — поглощал свет. Я смотрела на него дольше, чем следовало.

— Повернись.

Я повернулась.

Его пальцы коснулись шеи на секунду — только чтобы застегнуть замок. Металл лёг на ключицы холодной тяжестью.

Он обошёл меня и встал прямо перед креслом. Смотрел не на меня — на камень. Медленно провёл кончиками пальцев по грани бриллианта в ямочке между ключицами.

Этот жест был точнее любого прикосновения.

— Завтра в семь. На парковке.

Он затушил сигару. Взял бутылку. Вышел. Будто и не приходил.

Я сидела ещё минуту. Смотрела на пятно от коньяка на столешнице.

Ты не помнишь.

Как будто знал.

Этого я ему не прощу, решила я. И не смогла объяснить себе почему именно это.

Я взяла пальто. Выключила лампу. Пятно на столешнице осталось — до утра.

Рико ждал у «Кадиллака».

Всю дорогу я смотрела в окно. Огни Мичиган-авеню скользили по стеклу и пропадали. Колье было тяжёлым. Я не сняла его.

«Кадиллак» остановился у подъезда. Рико вышел, открыл дверь. Я вышла и остановилась.

У входа стоял человек в тёмном пальто с поднятым воротником. Курил, пряча огонёк в ладони от ветра. Прямая осанка. Я узнала его раньше, чем он обернулся.

— Рико, — сказала я не оборачиваясь. — Спокойной ночи.

Пауза. Я слышала, как он оценивает ситуацию.

— Спокойной ночи, мисс Валенсиано.

«Кадиллак» уехал.

Я подошла к Харперу. Он обернулся за три шага до того, как я дошла. Затушил сигарету каблуком об асфальт.

— Ты нарушил все протоколы. Рико видел тебя.

— Рико видел незнакомца у подъезда. — Так же тихо. — Я ждал час сорок семь минут.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня. На моей шее колье.

Том увидел его. Я видела, что увидел.

— Что там произошло? — спросил он.

— Рабочая встреча.

— Алисия…

— Элис, — поправила я автоматически. Тут же пожалела. Здесь я была Элис только с ним.

Том сделал шаг ближе, как человек, который хочет видеть лицо в темноте.

— Наружное наблюдение зафиксировало: Корелли был в твоём кабинете больше часа. С коньяком. — Пауза. — Он не пьёт коньяк с подчинёнными.

— Теперь пьёт.

— Элис. — Он произнёс имя как предупреждение. — Ты понимаешь, что он с тобой делает.

Я посмотрела на него — на складку между бровями, на сжатые в нитку губы. Час сорок семь минут на улице, а ветер с озера сегодня очень сильный.

— Завтра в Саут-Сайде встреча с поставщиками. Там будут люди Моретти. Корелли берёт меня.

Том замер.

— Ты едешь к Моретти.

— Его людям. Это не одно и то же.

— Пока не одно и то же.

Ветер нёс запах воды и чего-то горелого — где-то бездомные опять топили углём и мусором бочки.

— Это возможность, — сказала я. — Ближе я не подберусь иначе.

— Ближе — и ты не вернёшься, — сказал он. Без театра.

Я протянула руку и коснулась его рукава. Том опустил взгляд. Потом накрыл мою руку своей ладонью. Одну секунду. Убрал.

— Как ты себя чувствуешь.

— Устала.

— Это не ответ.

— Это всё, что у меня есть.

Он смотрел на меня долго. Потом кивнул один раз, коротко, и отвернулся.

— Выходи на связь сразу после Саут-Сайда. Любым способом.

— Хорошо.

Он пошёл прочь по тротуару. Не оглянулся.

Я смотрела ему вслед, пока не растворился за углом. Потом опустила взгляд на руку — ту, которой коснулась его рукава. Подняла к колье. Провела пальцем по холодному камню.

Два разных ощущения в ладони.

Я убрала руку. Вошла в подъезд.

В лифте посмотрела на своё отражение в тёмном стекле двери. Колье поймало свет лампочки и не отдало его обратно.

Ты не помнишь.

Я помнила достаточно. Я помнила всё, что нужно помнить. Остальное было не потерей, а выбором.

Я почти верила в это.