Бухгалтерия картеля не отдел.

Улей.

Со своей иерархией, своими сотами, своим гулом, который не прекращается никогда — просто меняет тональность в зависимости от того, кто вошёл.

Я вошла чужой. Это знали все, включая меня.

Мой кабинет был отделён от общего зала стеклянной перегородкой — достаточно прозрачной чтобы видеть всё и достаточно тонкой чтобы слышать почти всё.

Миссис Хиггинс это знала. Она методично отсчитывала монеты на краю стола — не потому, что нужно было их считать, а потому что звук заглушал стук клавиш, который она не хотела, чтобы я слышала. Клерки переговаривались вполголоса, прикрываясь папками с надписью «ВЫРУЧКА».

Глория Сантос ни разу не подняла голову за всё утро.

Враждебность здесь была рабочей. Как инструмент, который держат наготове.

Около одиннадцати дверь открылась без стука. Рико. В руках небольшой чемоданчик. Поставил его на край стола с глухим стуком, от которого качнулась чернильница.

— Боссу нужно знать их слабые места. — Голос ровный, без интонации. — Три букмекера с Вест-Сайда. Финнеган, ОРайли и Беппе. Босс хочет их территории.

Я не притронулась к чемоданчику.

— Я бухгалтер, Рико.

— Ты работаешь на босса. — Он наклонился вперёд, упираясь кулаками в столешницу. — А боссу нужно это.

Он ушёл. Дверь осталась открытой. Я встала и закрыла её сама.

Потом вернулась и открыла чемоданчик.

Внутри было досье — плотное, аккуратное. Фотографии: семья Финнегана на пикнике у озера, жена ОРайли у витрины на Стейт-стрит, дети Беппе на пустыре. Под фотографиями — документы. Адреса, имена, банковские выписки, счета.

Я разложила бумаги по столу и начала читать.

ОРайли держал деньги в наличных — никаких банков, никаких следов. Беппе был чист на бумаге, но его цифры не сходились уже второй год подряд: кто-то внутри тихо снимал сливки, и Беппе либо не знал, либо делал вид.

Я перевернула страницу.

Беппе. Джузеппе Де Лука, Норт-Сайд. Сорок два года. Трое детей — это я знала по фотографии в досье: трое мальчиков у какого-то озера, лето, счастливые лица. Беппе стоял чуть в стороне, смотрел на них с тем выражением, которое бывает у людей, которые знают, что хорошее не длится.

Я выписала цифры. Три версии. Поставила вероятности.

Думала: я работаю с числами. Числа не имеют биографии.

Потом посмотрела на фотографию — трое мальчиков у озера — и убрала её под стопку бумаг.

Финнеган был другим.

Джеймс «Костяшка» Финнеган был аккуратным человеком. Его деньги были грязными, но он тратил их с демонстративной респектабельностью: дом в Оук-Парке, взносы в приходскую церковь, ежегодный взнос в клуб коммерсантов. Всё через банк, всё с квитанциями.

Именно там я и нашла зацепку.

В выписках за последние три года повторялся один и тот же платёж: «Гленкоу Хоспитал», две тысячи четыреста долларов ежеквартально. Получатель — Мэри Финнеган. Счёт открыт на её имя.

Я смотрела на цифры долго.

Регулярность говорила о хроническом лечении. Мне не нужно было знать диагноз. Мне было достаточно даты следующего платежа.

Я выписала на чистый лист: имя клиники, номер счёта, получатель, дата. Сложила всё обратно в чемоданчик. Закрыла на защёлку.

Потом посмотрела на листок, который остался на столе.

За стеклянной перегородкой Хиггинс методично щёлкала рычажками арифмометра. Не смотрела в мою сторону. Но пауза между щелчками стала чуть длиннее.

Я убрала листок в ящик стола и открыла следующую папку.

После обеда мне понадобились архивные данные по поставочным контрактам за прошлый квартал. Архив вёл главный бухгалтер.

Я вышла в общий зал.

— Миссис Хиггинс. Мне нужны оригиналы контрактов по поставкам за первый квартал двадцать восьмого года.

Хиггинс не подняла головы. Пальцы продолжали двигаться по рычажкам.

— В архиве всё сложено по годам. Ищите сами.

В зале стало тише. Не сразу, постепенно. Как бывает, когда люди перестают делать вид, что не слушают.

— Я ваш руководитель, миссис Хиггинс. И прошу вас выполнить вашу работу.

Хиггинс медленно подняла голову. Глаза за толстыми линзами — янтарные, острые.

— Руководитель. — Она произнесла это слово без интонации — Вы здесь без году неделя, мисс Валенсиано. Рекомендация мистера Мартинеса — это рекомендация. Не двенадцать лет работы.

Последние слова произнесла отдельно. Как ставят печать.

Я стояла ровно.

— Если с этими контрактами что-нибудь случится. Мистер Корелли узнает не о том, какие документы я просила. А о том, почему вы мне отказали.

Тишина.

Хиггинс смотрела на меня долго, не мигая. Потом встала. Прошла к архивному шкафу. Вернулась с толстой папкой и положила её на край стола аккуратно, без грохота. Это было хуже, чем если бы швырнула.

— Прошу, — сказала она...

Я взяла папку и кивнула.

Когда возвращалась к себе — почувствовала её взгляд. Не злой. Изучающий.

Рико вернулся за чемоданчиком в шестом часу. Я стояла у окна — река Чикаго внизу была тёмной, почти чёрной в октябрьских сумерках.

Он взял листок с края стола двумя пальцами.

— Что это?

— Слабое место Финнегана. Платёж в «Гленкоу Хоспитал» за следующий квартал. Счёт на имя его жены. Две тысячи четыреста долларов.

Рико молчал. Читал цифры.

— Отдайте боссу, — сказала я.

Он ушёл, забрав чемоданчик и листок. Я осталась у окна.

Прошло не больше десяти минут.

Шаги в коридоре. Не Рико, другой ритм. Я обернулась за секунду до того, как дверь открылась.

Корелли.

Он не вошёл сразу. Остановился в проёме и смотрел на меня. Потом шагнул внутрь. Закрыл дверь. Не сел.

— Рико передал листок. — Помолчал. — Гленкоу. Две тысячи четыреста в квартал. Почему? — Он помнил цифры наизусть. — Нетривиально.

— Эффективно. Без шума. Без следов.

Корелли кивнул — едва заметно. Потом посмотрел на меня иначе — не на стол, не на листок. На меня. Пауза была на секунду длиннее рабочей.

— Через неделю хочу финальный план реструктуризации.

Он уже разворачивался к двери.

— Также Беппе теряет деньги изнутри. Кто-то из своих. Уже продолжительное время.

Корелли остановился. Не обернулся сразу.

Потом повернулся. Медленно. Посмотрел на меня, как смотрят на карту, на которой внезапно обнаружился новый маршрут.

— Откуда.

Не вопрос.

— Цифры не сходятся.

Он смотрел ещё секунду. Потом — едва заметно:

— Хорошо.

Дверь закрылась без звука.

В кабинете остался лёгкий запах табака. За стеклянной перегородкой общий зал был пуст. Только в дальнем углу горела одна лампа.

Под ней сидела миссис Хиггинс. Что-то писала — методично, не торопясь. Потом подняла голову — один раз, коротко — и посмотрела прямо на меня сквозь стекло. Потом вернулась к бумагам.

Я надела пальто. Взяла сумку. Вышла.

Рико вёз меня домой в том же чёрном «Кадиллаке». Октябрьский Чикаго за окном был тёмным.

На углу Вэккер и Кларк патрульный в форме стоял у входа в подвальный бар без вывески. Дверь была открыта — снизу шёл джаз и запах пива. Патрульный не заходил. Просто стоял. Человек в штатском вышел, остановился рядом, что-то передал из руки в руку — быстро, привычно. Патрульный убрал в карман не глядя.

Вокруг шли люди. Никто не смотрел.

Вот так устроен был этот город — где закон существовал как договорённость между теми, кто его писал и теми, кто платил чтобы его не исполняли. Харпер работал здесь двенадцать лет. Корелли — семь. Моретти — двадцать шесть.

Патрульный на углу работал здесь всю жизнь.

Я смотрела, пока «Кадиллак» не повернул на Мичиган.

— Странная ты, Алисия. — Рико не обернулся. — Босс сам ходит к тебе — не через секретаршу. И старуха Хиггинс папку принесла.

— Ничего странного. Я работаю с цифрами.

— Все здесь работают с цифрами. — Он хрипло усмехнулся. — Но не все возвращаются домой.

— А я возвращаюсь.

Небоскрёбы по обе стороны уходили в темноту — серые, молчаливые.

Рико высадил меня у угла Мичиган и Эри. Я подождала пока «Кадиллак» скроется за поворотом.

Телефонная будка у аптеки Краузе была в полквартале. Стекло было холодным.

Харпер снял трубку после второго гудка.

— Финнеган, — сказала я. — Гленкоу Хоспитал. Мэри Финнеган, счёт на её имя. Ежеквартально — две тысячи четыреста. Следующий платёж — декабрь.

Пауза. Я слышала, как он пишет.

— Это всё?

— Беппе теряет деньги изнутри. Корелли скоро узнает. Я найду.

— Откуда у тебя Беппе?

— Досье. Рико принёс. Хотел анализ.

Пауза стала другой.

— Он дал тебе досье в первую неделю?

— Не мне. Рико принёс. Корелли хотел анализ.

— И ты его сделала.

За стеклом будки Мичиган-авеню шла своим чередом — автомобили, зонты, чьи-то каблуки по мокрому тротуару.

Я повесила трубку.

Октябрьский Чикаго пах мокрым камнем улиц и углём из подвальных котельных. Я шла домой и думала не о Харпере. Не о Корелли.

О Хиггинс.

О том что в её взгляде сквозь стеклянную перегородку не было злости. Только внимание — острое, терпеливое.

Сегодня я дважды отдала одну и ту же информацию двум разным людям.

Оба раза это казалось правильным решением.