Замок повернулся в половину первого.

Я стояла у окна. Слышала шаги в коридоре ещё за минуту.

Обернулась, когда он уже вошёл.

Пальто. Без галстука. Стакан в руке.

За окном догорали последние фейерверки над озером. Красное и золотое.

Он поставил стакан на столик у двери. Посмотрел на него секунду. Потом на меня.

— Я приходил каждую ночь, — сказал он. — Стоял под дверью. Слушал.

Голос был хриплым.

Я знала. Слышала его шаги все шесть ночей.

— Почему сегодня, — сказала я.

— Потому что ты обещала.

Он прошёл через комнату. Я не отступила — как не отступала ни разу за три месяца, даже когда следовало. Остановился в шаге. Я видела след семи дней под его глазами.

Его рука поднялась к моей щеке. Медленно. Давая время отойти.

Я не отошла.

— Я читал досье много раз, — сказал он тихо. — Каждый раз думал об одном.

Пауза.

— О том, чего тебе это всё стоило.

Я смотрела на него.

В его глазах не было ни холода, ни расчёта. Было что-то с чем он не умел — я это видела.

— Ты мог выставить меня, — сказала я. — Это было логично.

— Да.

— Но не сделал.

— Нет.

Он стоял здесь в половину первого ночи.

И поцеловал меня.

Его поцелуй перестал быть жадным. Стал отчаянным и это было хуже.

Одной рукой зарылся в волосы на затылке и сжал почти до боли. Другой обхватил талию так крепко, что стало трудно дышать.

Я не попросила отпустить.

Мои руки нашли лацканы его пиджака. Не хватило. Мне нужна была кожа не ткань, и пальцы сами начали расстёгивать пуговицы рубашки, путаясь, отказываясь слушаться.

Винсент перехватил мои руки.

Остановил. Прижал мою ладонь к своей груди — там билось неровно.

— Смотри на меня.

Я посмотрела.

В полумраке его глаза были другими. Не теми, которые я видела, когда он держал меня за горло. Здесь было что-то, с чем он не знал, что делать и перестал прятать.

— Моя, — сказал он тихо.

— Да, — ответила на выдохе.

Он подхватил меня на руки и отпустил уже в спальне.

— Я скучал по тебе. — Прошептал у моего виска. — Сидел внизу и слушал тишину твоей квартиры. Рико докладывал, а я каждый раз хотел разбить стакан.

Я закрыла глаза.

— Ты мог просто открыть дверь, — выдохнула я. — У тебя был ключ.

— Знаю.

— Почему не открыл?

Зажмурился. Его ладонь двигалась по моей спине медленно, как будто запоминала.

— Потому что не мог войти с пустыми руками.

— Я думала ты меня ненавидишь, — сказала я. — Каждую ночь стояла у двери. Хотела закричать тебе, что мне холодно с другой стороны, что –

Остановилась.

Не вышло. Просто не вышло.

Он смотрел на меня. Секунду. Две.

Потом что-то в его лице изменилось, взгляд стал теплее, едва. Он наклонился и поймал губами слезинку у моего виска.

— Глупая, — прошептал он. — Какая же ты глупая.

И покрыл лёгкими поцелуями моё лицо — висок, скулу, мокрую щёку — пока я не перестала дрожать.

Потом он скинул пиджак.

Рубашку я успела расстегнуть пока он снимал. Последняя пуговица не поддалась, он накрыл мои пальцы своими и помог. Тихо. Без спешки. Как будто у нас было время — которого никогда не было.

Когда ткань упала я села на угол кровати. Провела ладонями по его груди медленно. Старый шрам под левой грудью. Рёбра под пальцами. Тёплая кожа после семи дней холодного стекла.

Он наблюдал.

— Убеждаешься, что настоящий? — спросил он тихо.

— Да, — сказала честно.

Уголок его рта дрогнул. Он накрыл моё тело своим, давая время привыкнуть, и я вцепилась в его плечи и выдохнула. Поцеловала так же жадно.

Мы избавлялись от остатков одежды молча, торопливо, хаотично, без изящества. Изящество было в первый раз. Здесь была только правда. Его колено между моих ног. Мои ногти на его спине. Ткань на полу.

Он перевернул меня.

Прижал грудью к матрасу, лёг сверху. Провёл руками по моим бокам, медленно вниз. Я выгнулась — невольно, без расчёта.

— Боже, — выдохнул он. Себе.

Когда он вошёл медленно, до конца, я вцепилась в простыню и закрыла глаза. Неделя без него сделала каждое ощущение острым. Он не двигался секунду. Просто держал лицо в моих волосах. Я слышала, как он дышит. Считала его вдохи — рефлекторно, как считала шаги в коридоре.

Шесть ночей.

— Я думал о тебе. — Голос хриплый, почти сломанный. — Каждую ночь. Ничего не складывалось.

— А сейчас складывается? — прошептала я.

— Нет, — сказал он. — Но я здесь.

И начал двигаться.

Это не было нежно.

Но нежность была внутри. Его ладонь нашла мою руку и сжала пальцы прежде, чем бёдра нашли ритм. Он не торопился. Хотя семь дней должны были сделать его нетерпеливым.

Чувствовал, как я отвечаю. Его рука скользнула под меня и я задохнулась. Он не убрал руку. Двигался глубоко, ровно, и его пальцы работали в такт, и я слышала его дыхание у своего уха — неровное, настоящее.

— Семь дней, — сказал он сквозь зубы. — Семь дней я делал вид, что читаю отчёты.

— Ты читал отчёты, — выдохнула я.

— Одну страницу три раза. — Толчок глубже. — Цифры не складывались.

Я засмеялась коротко, сквозь сбитое дыхание и почувствовала, как он улыбается у меня на плече.

Потом он перевернул меня.

Лицом к лицу было труднее.

Наши взгляды встретились — и я не смогла отвести. Он тоже. Вошёл снова — медленнее, глубже — и я видела, как это отражается в его лице. Видела то что он обычно прятал. Что-то похожее на страх.

— Смотри на меня, — попросил он. Тихо. Иначе чем в первый раз. — Я хочу видеть тебя.

Я смотрела.

Его бёдра двигались ровно и глубоко, мои ноги обвились у него за спиной. Мы целовались долго, с паузами, и стоны срывались прямо в поцелуй, и я не знала где кончаюсь я и начинается он.

Он сел — резко, притягивая меня за бёдра — и я оказалась сверху. Поняла без слов. Опустилась сама, принимая его до конца, и услышала как он выдыхает.

— Элис… — сказал он.

Элис.

Я начала двигаться.

Первая волна пришла неожиданно, слишком остро. Я выгнулась и вцепилась ему в плечи, почувствовала, как всё внутри сжимается и отпускает. Он держал меня крепко, не давая упасть.

— Ещё, — сказал он тихо.

— Да, — выдохнула я.

Он не остановился.

Двигался снизу так глубоко, неотступно, а я дрожала и держалась за него. Его пальцы снова нашли меня и на этот раз волна поднялась медленнее, накрыла глубже.

Он кончил вместе со мной.

Без предупреждения, просто почувствовала, как его тело напрягается, он прижимает меня к себе крепче и хрипло выдыхает моё имя в волосы.

Мы оставались так — я на нём, его руки у меня на спине — пока дыхание не стало ровнее.

За окном город светился тихо. Фейерверки кончились. Озеро лежало тёмное и спокойное.

Он гладил меня по спине. Нежно и медленно.

— Больше никогда так не делай, — сказал он наконец. Голос тихий, настоящий. — Я не выдержу ещё одной такой недели.

Я подняла голову. Посмотрела на него.

— Ты сам закрыл дверь.

— Знаю.

— Семнадцать шагов до лифта. Каждую ночь.

Он смотрел на меня. Потом поднял руку и убрал волосы с моего лица одним движением.

— Считала?

— Считала.

Он притянул меня к себе, прижал к груди. Больше ничего не сказал.

Потом была тишина.

Он лежал на спине. Я рядом, щекой к его груди. Слышала, как сердце замедляется, от быстрого к ровному. Его тяжёлая рука у меня на плече.

Граммофон где-то внизу — джаз, приглушённый этажами, едва слышный. Далёкие голоса с улицы.

Здесь была темнота, его дыхание, запах бурбона и нас.

Я думала о том, что утром всё станет сложнее. Харпер. Моретти. Думала — и всё равно закрыла глаза.