Утро выдалось редким.

Мороз за окном настоящий, декабрьский, и солнце, не то рассеянное серое, что висело над Чикаго неделями, а живое, с тенями и бликами на снегу. Я заметила это ещё в лифте. Свет лежал на полу кабинки под таким углом, что я остановилась на секунду просто посмотреть.

За столом работалось хорошо. Гроссбух за октябрь закрыт, ноябрьские транзакции выстраивались в порядок сами. Тот вид работы, когда не нужно заставлять себя думать, мысль идёт и нужно только не мешать. Хиггинс принесла кофе и поставила рядом маленькую баночку корицы — я не просила. Она просто знала.

В такие дни я позволяла себе почти ничего не думать кроме цифр. Это был подарок.

В обед решила сходить в булочную на углу.

Харпер появился, когда я уже заканчивала круассан.

Я не удивилась. Встал рядом, не спрашивая, заказал чай — и мы оба смотрели на улицу. Мороз сделал воздух прозрачным до звона, прохожие шли быстро, выдыхая облака пара.

— Вчера в газетах, — сказал он.

— Да. — Ответила, как что-то само собой произошедшее, — Была там.

Пауза. Она была плотной, я слышала в ней всё, что он не говорил. Ночной звонок. Часы у телефона. То, как он, наверное, смотрел в потолок в три часа ночи и думал о вещах, которые куратору не положено думать.

— У тебя в глазах что-то изменилось, — сказал он наконец.

— Огонь?

— Да.

— Том. — Я допила кофе. — Я вся в огне. Логично.

Он не улыбнулся. Смотрел на меня не как куратор смотрит на агента, иначе. С той, усталой точностью, которая бывает у людей, которые видят то, чего не хотят видеть и не умеют не замечать.

— Возле тебя стреляли.

— Возле меня стреляли уже не первый раз за эти два месяца.

— Именно.

Я повернулась к нему. Он держал стакан с чаем двумя руками, но не пил, просто держал. Этот жест я знала: так он делал, когда хотел сказать одно, а говорил другое.

— По протоколу я докладываю? Докладываю. Работа идёт.

— Я не про работу.

— Я знаю, что ты не про работу. — Я смотрела на него прямо. — Том. За меня не нужно.

Он поставил стакан. Долго молчал, смотрел на улицу, на мороз, на людей, которые спешили по своим делам и не знали ничего ни про булочную, ни про «Парадайс» ни про то, как хорошо выглядит декабрьское солнце в то утро, когда ты жива.

— Я стою на берегу и смотрю как ты уходишь, — сказал он наконец. Тихо. Без театра. — И не могу даже крикнуть.

Что-то кольнуло под рёбрами — резко, предательски. Я убрала это.

— Пятница, — сказала я. — Будка у Вабаш, семь вечера. Ноябрьские транзакции.

— Я понял.

Он застегнул пальто, взял шляпу. У двери остановился не оборачиваясь, как обычно, когда не хотел, чтобы я видела его эмоций.

— Будь жива.

Не «осторожна». Жива.

Я смотрела как он уходит — прямо, ровно, по солнечному тротуару. Хороший человек. Честный. Берег настоящий — с него не смывает, не уносит, он там всегда.

Выбросила стакан и вышла на мороз.

Корелли появился в бухгалтерии в половину третьего.

Я услышала его шаги в коридоре раньше, чем он, в животе предательски сжалось в предвкушении. Он вошёл с двумя чашками. Поставил одну передо мной.

Запах ударил сразу — не коридорный кофе, другой. Плотный, почти без горечи.

— «Ритц»? — сказала я.

— Да, на обеде ездил по делам. Взял по дороге. Знал, что тебе понравится.

За стеклянной перегородкой Хиггинс работала с бумагами. Краем глаза посмотрела на него, на чашки, и аккуратно, без спешки, переложила стопку документов так, чтобы они загородили ей обзор. Не ушла. Просто выстроила стену из бумаги и продолжила работать.

Корелли сел на край моего стола. Уже привычное движение. В окне зимнее солнце уже опускалось — к четырём его не будет, декабрь не торгуется. Я развернулась к нему улыбаясь.

Мы помолчали. Хорошо помолчали.

— Вера звонила, — сказал он.

— И?

— Сказала, что ты произвела на неё впечатление.

— Я сидела и молчала.

— Именно.

Он сделал глоток. Смотрел в окно. Боковым зрением я видела, как что-то в нём на долю секунды отпустило, едва, почти ничего. Он редко себе это позволял.

— У ангела, — произнёс он.

— У ангела, — повторила я.

— Нас прервали.

— Невежливо с их стороны.

Это вышло само. Он повернул голову и посмотрел своей недоулыбкой. У него только уголок рта дрогнул и замер.

— Стоило бы закончить, — сказал он.

— Стоило бы.

Он открыл рот — и в этот момент Рико появился в дверях.

Корелли не повернулся сразу. Сделал глоток — медленно, без спешки. Потом обернулся.

— Рико. Ты слышал про стук.

— Слышал, босс.

— Практикуй.

Пауза. Рико смотрел прямо, не на нас двоих, именно на него, с тем выражением, которое означало: срочно, но не настолько, чтобы врываться с шумом.

— Мы нашли заказчика. По «Парадайсу».

Воздух изменился. Не слышно, не видно. Просто в комнате стало на несколько градусов холоднее.

Корелли поставил чашку.

— Кто.

— Финнеган.

Одна секунда тишины. Кивок — короткий, как когда слышишь то, что уже знал.

— Двадцать минут. Машина.

Рико вышел.

Я встала.

— Финнеган, — сказала я. — Я нашла слабое место. Я дала тебе листок. Я еду.

— Ты с ума сошла!?

— Я тогда не смогу спать, это же он из-за меня., из-за меня…

— Ты сидишь в машине.

— Хорошо.

Что-то мелькнуло в его взгляде — быстро, неуловимо. Он отвернулся и пошёл к двери.

Рико ждал в коридоре. Я видела, как Корелли проходит мимо него — не останавливаясь, тихо, почти не двигая губами:

— Пусть едет. Оставишь у машины.

Рико не ответил. Посмотрел на меня через плечо — с видом человека, который заранее знает, как это закончится.

Склад в Саут-Сайде — серый кирпич, ворота с облупившейся краской, тишина, которая бывает в местах, где давно привыкли к тому, что тихо лучше. Рико припарковался у боковой стены. Вышел. Открыл мою дверь.

— Здесь, мисс Алисия.

— Здесь, — согласилась я.

Он кивнул и пошёл к воротам вместе с остальными.

Я смотрела как они входят. Ворота закрылись.

Сидела ровно минуту. Может меньше.

Потом вышла из машины, потопталась вокруг, понимая, что я пропускаю возможно что-то важное. Нашла щель между створками и протиснулась внутрь.

Жёлтый свет из дальнего конца — несколько ламп под потолком, тусклых, с тем неприятным мерцанием. Запах сырого дерева, машинного масла, чего-то несвежего. Я шла вдоль стеллажей медленно, выбирая доски, которые не скрипят.

Финнеган стоял посреди пустого пространства.

Крупный — лет сорока пяти, широкие плечи, руки, которые много работали. Стоял, Корелли не предложил ему сесть, и от этого Финнеган

стоял чуть шире чем обычно, ноги сами искали опору, которой не было. Лицо умело выражать уверенность. Сейчас не умело.

Корелли стоял напротив — в двух шагах, с опущенными руками, в расстёгнутом пальто. Говорил тихо. Не так, как говорят, когда не хотят, чтобы услышали, а как говорят, когда знают, что слушают очень внимательно.

— Ты думал, что я не узнаю, — донеслось до меня. — Или думал, что мне будет не до тебя.

Финнеган что-то ответил — быстро, слова торопились.

— Ты нанял людей, которые не умеют стрелять. — Корелли чуть наклонил голову. — Это обидно. Я ожидал большего.

— Корелли, послушай, это была ошибка, я–

— Я знаю, что ошибка. — Ровно, без злости. — Ошибка была нанять идиотов. Если бы нанял нормальных — разговор был бы другим.

Финнеган замолчал.

— Там была женщина, — сказал Корелли. Тон не изменился ни на полтона. — Моя.

Вот тут Финнеган побледнел по-настоящему.

Корелли смотрел на него спокойно, без особого интереса, как смотрят на задачу, которую уже решили и теперь просто выполняют. Именно это было страшнее всего. Не злость, её не было совсем. Просто человек, который сделал выбор и теперь делает то, что из него следует.

В этот момент он посмотрел на меня.

Прямо — через весь склад, через тусклый жёлтый свет. Увидел. Я не двинулась.

Он отвернулся обратно к Финнегану. Как будто ничего не было. Как будто я была частью пространства, которую он уже посчитал и включил в расчёт — и продолжил.

— Семья, — сказал он двоим у стены. — Рико знает адрес.

Что-то во мне остановилось.

Двое двинулись. Это было быстро и без лишнего — работа, не театр. Финнеган упал. Один присел рядом, встал обратно.

Тихо.

Мэри Финнеган. «Гленкоу Хоспитал», две тысячи четыреста ежеквартально.

Я написала это своим почерком и положила ему на стол, и думала только о том, что нашла уязвимость. Данные. Просто данные. Имя клиники. Номер счёта. Дата следующего платежа.

Данные и последствия — одна вещь. Это не было открытием. Я просто впервые видела их в одном месте, в одном жёлтом свете, одновременно.

— Ты сказала, что будешь в машине.

Я не слышала как он подошёл. Стоял рядом — сбоку, чуть впереди.

— Передумала.

— Вижу.

Он смотрел на моё лицо. Читал. Я не пыталась скрыть.

— Семья, зачем — сказала я.

— Финнеган выбрал зал с людьми. — Голос спокойный, без объяснений, которых он никому не давал. — Там была ты. Там была Вера. Последствия его.

— Я знаю.

— Тогда зачем говоришь.

— Потому что это мой листок бумаги. Я хочу понимать, что он означает.

Что-то прошло по его лицу — быстро, почти незаметно.

Он развернулся и пошёл к выходу.

Я стояла и смотрела ему в спину — на то, как он идёт через склад, мимо своих людей, мимо Финнегана на полу, ровно, без спешки, как человек, у которого нет ни секунды сомнения. Его логика была железной. Внутри неё — порядок. Жёсткий, последовательный, со своей этикой, которую посторонние не обязаны разделять.

Я не была посторонней. Вот что было хуже всего.

Я пошла следом.

В машине села рядом.

Рико вёз молча. За стеклом первый снег этого декабря — тихий, без ветра, хлопья таяли на стекле не успевая лечь.

— Ты злишься, — сказал он.

— Нет.

— Нет?

— Думаю.

Он молчал. Я смотрела на снег.

— Листок бумаги и то, что было в складе — одна вещь. Я это знала. Просто не видела так.

— Теперь видишь.

— Теперь вижу.

— И?

— И ничего.

Он повернул голову.

— Потому что боишься.

— Потому что понимаю.

Долгая пауза. Фонари проплывали один за другим.

— Это хуже, — сказал он.

Тихо. Не мне.

Я посмотрела на него — на профиль в тёмном стекле, на шрам над бровью, который поймал свет на секунду и ушёл.

Он не объяснил. Я не спросила. Не нужно было.

— Знаю, — сказала я.

Машина въехала под арку. Рико заглушил мотор. Корелли вышел — не торопясь, руки в карманах, снег на плечах — и пошёл к двери не оборачиваясь.

Я не выходила.

— Он знал, что я выйду из машины?

— С самого начала, — сказал Рико.

Дверь закрылась.

Снег падал во дворе — ровный, первый, на брусчатку и козырьки и то место, где он только что стоял. Я смотрела на этот след и не сразу поняла, что смотрю именно на него.

Я сидела и смотрела на этот двор и думала, что сегодня я написала чей-то приговор своим почерком и смотрела как он исполняется, и не ушла. И что-то во мне не ужаснулось.

Вот что было хуже.

Вышла из машины и пошла внутрь.