Утро было обычным.

Хиггинс принесла папку в половину девятого, поставила на угол стола, вышла не оглядываясь. Рико прошёл по коридору в десять, кивнул в приоткрытую дверь.

За окном шёл дождь — четвёртый день подряд, методичный, без намерений.

Я работала.

Гроссбух со склада лежал передо мной — я закончила его за два часа, перенесла в чистые таблицы, оформила так, чтобы любой человек с глазами мог прочитать за пять минут. Два платежа за октябрь, которые шли мимо — отметила, объяснила, дала три версии. Ошибка учётчика. Намеренная утечка. Технический сбой при смене периода. Вероятности проставила напротив каждой.

В час дня я съела сэндвич за столом и продолжила.

В половину третьего пришёл Корелли.

Не для отчёта — я поняла это сразу. Вошёл без папки, без Рико за плечом, и не сел на тот стул напротив который негласно считался его местом во время рабочих разговоров. Просто встал у окна. Посмотрел на улицу секунду. Потом повернулся.

— Вечером есть дела?

Я отложила карандаш.

— Нет.

— Есть место. Клуб на Норт-Стейт. Там сегодня стоит побывать.

— Рабочая встреча?

Он посмотрел на меня.

— Нет.

Одно слово. Без объяснений, которых я не просила.

— Оденься элегантно. Не так как на работу.

Я смотрела на него секунду дольше, чем нужно для простого ответа. Он не добавил ничего.

— Хорошо, — сказала я.

Он кивнул. Пошёл к двери.

— В семь, — произнёс не оборачиваясь. — Машина у чёрного входа.

Дверь закрылась.

Он пришёл сам.

После склада прошло три дня.

Я взяла карандаш. Вернулась к таблицам.

Цифры стояли на месте. Дебет бился с кредитом.

Я не могла объяснить, почему правильное сейчас казалось недостаточным.

Платье я нашла в гардеробной на третьей вешалке слева.

Рука остановилась сама. Тёмно-красный шёлк, почти бордо, с открытой спиной и длинным разрезом сбоку. То, что надевают, когда знают, что на них смотрят — и не возражают.

Я сняла его с вешалки.

Оделась методично. Шёлковое бельё. Чулки, шов ровно. Платье. Молнию застегнула сама, дотянувшись за спину. Туфли, чёрные, острый носок.

Последним — колье.

Я подошла к зеркалу.

Тёмно-красный шёлк. Алые губы. Волосы убраны так что шея открыта. Тот спокойный взгляд, который я научилась держать как держат что-то весомое — без усилия, потому что привыкло тело.

Алисия Валенсиано — да. Частично.

Элис Грейсон — нет. Её здесь не было.

Кто-то третий смотрел из зеркала — без имени, без папки с легендой, без инструкций Харпера. Она появилась не сегодня. Но сегодня я впервые смотрела на неё прямо и не отводила взгляд.

Взяла сумочку. Вышла.

Корелли ждал снаружи, у машины, в ноябрьском воздухе. Тёмный костюм, белая рубашка, верхняя пуговица расстёгнута. Я видела его таким впервые. Без делового пиджака, который он носил с утра до ночи как броню.

Он посмотрел, когда я вышла.

Ничего не сказал. Открыл дверь машины.

Я села.

— Куда едем? — спросила я.

— «Гранада». Хозяйка — старая знакомая. Лола Марино.

Имя я не знала. Занесла в память. Закрыла.

Мы ехали в тишине. Дождь по стеклу. Огни Норт-Стейт, размытые влагой. Я смотрела на его руки, которые лежали на коленях, спокойные. Я знала, что умеют эти руки.

Отвернулась к окну.

«Гранада» была настоящим местом.

Бывший склад, перестроенный с умом и деньгами: высокие арки, тёплый янтарный свет, живой джаз — семь человек, трубач вёл что-то долгое и тёмное. У входа двое в смокингах.

Нас пропустили молча.

Внутри — дым, запах хорошего виски, красный бархат на стенах — плотный, настоящий.

Зал заметил нас. Но иначе чем в «Чёрном бархате». Там была осторожность. Здесь — интерес.

Его рука появилась у моей открытой спины — не касаясь, просто существуя там, на расстоянии сантиметра от кожи.

Это было хуже касания.

Стол у дальней стены, весь зал как на ладони. Шампанское появилось прежде, чем я успела осмотреться.

— Корелли.

Голос шёл сбоку — низкий, с хрипотцой, которая бывает у женщин, которые много смеялись и не жалеют. Я повернулась.

Лола Марино была лет сорока. Может меньше — этот возраст она носила как украшение. Высокая, тёмноволосая, платье цвета старого золота. Красивая.

Корелли встал.

Она коснулась его лица — ладонью, по щеке, коротко. Привычно.

Я смотрела на своё шампанское.

Что-то кольнуло под рёбрами — тихо, без разрешения. Острое и совершенно не профессиональное. Я его не назвала. Просто отметила — есть — и убрала в ту папку без заголовка, которая уже была довольно толстой.

— Сто лет, — сказала Лола.

— Два года, — поправил он.

— Для тебя одно и то же.

Она повернулась ко мне. Взгляд быстрый, точный.

— Алисия. — Просто. — Лола.

— Слышала о вас, — сказала я.

— Всё хорошее, надеюсь. — Улыбнулась мне, но краем взгляда держала его. — Он не берёт сюда людей, которым не доверяет.

Что-то по-итальянски, тихо, для него. Он ответил коротко. Она засмеялась — негромко, для себя — и пошла к другим гостям.

Я почувствовала его взгляд боковым зрением.

Подняла глаза.

Он смотрел с тем выражением, которое я видела однажды — в складе, за долю секунды. Сейчас оно держалось дольше. Уголок рта дрогнул.

Почти улыбка.

Он видел тот момент с Лолой и видел, что я видела. И молчал, и смотрел этими серыми глазами, в которых было что-то тёплое и совершенно невыносимое.

Я отвернулась к сцене.

Трубач вёл свою линию. Хорошо играл. Я сосредоточилась на этом.

Танец случился позже.

Оркестр сменил темп — медленное, почти ленивое, ритм без спешки. Несколько пар вышли на паркет. Корелли встал. Протянул руку.

Я взяла.

Ладонь у моей открытой спины — тёплая, тяжёлая, наконец касание. Я положила руку ему на плечо. Почувствовала, как двигается под пиджаком.

— Лола давно держит это место? — спросила я.

— Семь лет. После того как муж умер.

— Сама выстроила?

— Сама.

Пауза. Музыка делала что-то с расстоянием между нами.

— Вы давно знакомы, — сказала я. Не вопрос.

Он услышал разницу.

— Достаточно. Она женщина консильери.

В этот момент улыбка его стала более видна. Я отвернулась.

— Ты не такая как была, — сказал он.

— Люди меняются.

— Да. — Пауза. — Но обычно знают откуда пришли.

Лёд по позвоночнику — тихо, вниз. Я держала его взгляд.

— Я знаю.

— Нет. — Ровно. Без обвинения. — Не знаешь. И это тебя не пугает. Это интересно.

Он ничего не добавил. Продолжал вести. Рука у моей спины сдвинулась — чуть ниже, чуть точнее.

— Не бойся, — произнёс он тихо.

— Я не боюсь.

— Знаю.

Хуже всего было именно это. Что знал.

К дамской комнате я пошла в начале второго часа.

Лола вышла на сцену без объявления, встала у микрофона — что-то французское, низко и медленно. Зал притих. Корелли слушал. Я воспользовалась.

Коридор за залом был узкий — красные обои, одна лампа под потолком, запах пудры и старых сигарет.

Я стояла у зеркала.

Тёмно-красный шёлк. Открытая шея. Колье.

Не Элис Грейсон, та носила льняные блузки и умела быть невидимой в любой комнате. Не Алисия Валенсиано, которую я строила по чужим документам два месяца. Кто-то третий, без имени, без папки. Она появилась, когда Корелли открыл дверь машины и не сказал ничего, а просто ждал.

Я поправила помаду. Вышла.

Он стоял в коридоре.

Широкий, в дорогом пиджаке, перстень с камнем на правой руке. Лет сорок пять. Запах виски и дешёвого одеколона под дорогой одеждой. Стоял так, как стоят люди, которые привыкли что пространство принадлежит им по умолчанию.

— Одна? — по-английски, с акцентом.

— Нет.

— Выглядишь одна.

Шаг вперёд. Медленный — проверочный.

Я не отступила.

Просто смотрела — без выражения, без улыбки, которая смягчила бы, без напряжения, которое выдаёт страх. Два месяца в этом доме научили меня одному: есть взгляд, который останавливает. Не угроза. Ты сейчас выбираешь. Выбирай осознанно.

Раньше я бы улыбнулась. Нашла способ уйти так, чтобы он не почувствовал себя отвергнутым. Не привлекать внимание.

Сейчас я об этом не думала.

— Мне не интересно, — сказала я. Тихо. Ровно.

Он проверял, секунда, две.

Я шагнула вперёд. Прямо на него — не обходя, не уступая. Он отступил. Инстинктивно.

Я прошла мимо. В спину — ничего.

Шла по коридору к залу и чувствовала, как что-то во мне стоит прямо — не от гордости, от другого. От того, что я только что была собой. Не ролью. Не легендой. Тем третьим — без имени — и этого оказалось достаточно.

Лола допевала последний куплет.

Корелли стоял у края танцпола — спиной ко мне, смотрел на сцену. Я подошла и встала рядом.

— Видел, — сказал он. Не оборачиваясь.

Я не ответила.

— Справилась.

— Несложно.

— Нет. — Пауза. — Несложно, когда не понимаешь, что делаешь. Ты понимала.

Лола поклонилась. Зал захлопал.

Корелли повернулся. В его взгляде было то, чего я ещё не умела называть. Что-то прямее и опаснее.

— Думал ты испугалась бы. Или очаровала бы его. Ты не сделала ни того ни другого.

— Ты недоволен?

— Нет. — На долю градуса то, что у него вместо улыбки. — Я доволен.

— Станцуй со мной ещё, — сказал он.

Не просьба. Почти просьба. Именно это расстояние.

Я протянула руку.