Зал отреагировал мгновенно, услышав ставку от Ларина. Кто-то фыркнул, кто-то хихикнул, прикрывая рот ладонью. Дама в первом ряду, чьё лицо стоило дороже всей моей нынешней жизни, повернулась к соседке и произнесла с явным отвращением:

— И это они выносят после бриллиантов? Это же деревенский мазок! Нет там ни перспективы, ни композиции. Сплошные тёмные пятна.

И говорила она это, театрально громко, чтобы слышали все…

— Пятнадцать тысяч, — монотонно повторил аукционист, и в его голосе скользнула скука. Он явно не ожидал бурных торгов. — Кто предложит новую цену?

В зале стало беззвучно. Люди смотрели на картину с насмешкой, но никто не собирался тратить деньги на «деревенский мазок».

И тут встал кто-то из неизвестных мне, в таком же, недорогом пиджаке, как и я.

— Шестнадцать!

После этих слов, по залу прокатился хохот. Аукционист смерил вставшего недовольным взглядом и злобно процедил:

— Вы когда получили приглашение и право прохода в этот зал, разве не ознакомились с правилами?

Мужик, слушая это, сразу же сел на место.

— А я повторю, для особенных, — уже более театрально, продолжил аукционист. — Шаг ставки не меньше пяти тысяч!

Я сидел неподвижно, не в силах оторвать взгляд от холста.

Это был тот самый дом. Дом, в котором я, Артур Альбертович Громов, проводил каждое лето до пятнадцати лет. Старый сруб… а мазки… эти густые, тяжёлые мазки, ложащиеся углом, с характерным вдавливанием мастихина в правом нижнем углу. Я узнал бы эту руку из тысячи.

— Пять тысяч, — повторил аукционист, обводя зал скучающим взглядом. — Шаг в пять тысяч, старая ставка — пятнадцать! Кто предложит больше?

Никто не спешил поднимать номерки. Люди переглядывались, откровенно веселясь.

Я рванулся вперёд. Рука Алексея Смирнова сама подняла картонный номерок, который я до этого судорожно мял в кулаке.

— Двадцать, — прохрипел я.

Смех оборвался. Около тридцати пар глаз устремились на меня. Я видел их реакцию: молодой парень в старом синем костюме, с устаревшим кроем пиджака и тщательно выглаженными манжетами, борется за картину, которую только что выставили на посмешище.

Ларин обернулся и прищурился. Он рассматривал меня, и, как мне казалось, усмехался. У него дёрнулся уголок рта, что мне очень не понравилось.

— Двадцать пять, — спокойно произнёс Ларин.

— Тридцать, — моментально ответил я, не опуская свою карточку.

Ларин слегка склонил голову набок, словно пытаясь разгадать уравнение с неизвестными. Он снова поднял номер.

— Тридцать пять.

Сидевшая в первом ряду дама в норковой жилетке подняла свой номерок.

— Сорок, — кокетливо произнесла она, явно решив, что это забавная игра. Её сосед в очках поддержал её, подняв сумму до сорока пяти. Зал снова загудел, теперь уже от интереса к развернувшемуся представлению.

Но я не смотрел на них, я смотрел на Ларина и Ларин смотрел на меня. В эту секунду до него дошло нечто такое, чего не понимал никто другой в этом зале. Этот молодой, небогатый юрист поднял номер не ради забавы и не ради вложения капитала. Он пришёл сюда именно за этой работой.

«Что смотришь, — подумал я про себя. — Это я заберу с собой! Чего бы мне это ни стоило!»

И даже то, что сейчас цена доросла до сорока пяти… для меня, в нынешнем финансовом состоянии, была разрушительной. Я понимал, что я сам себя вгонял в долги. Сам себе противоречил…

А ведь я писал на стене свои долги, точнее, долги этого тела и рассуждал, в здравии, как я буду с ними справляться, когда принял тот факт, что я — мёртв. И сейчас я наступал сам себе на глотку ради памяти.

Ради памяти о моей маме.

Дама с норкой и её сосед в очках сдались, когда цена перевалила за пятьдесят, после того как я вновь поднял руку. Для них, веселье закончилось. Безусловно, они могли выкупить её и за триста тысяч, понимая, что никто не поднимет руку, но зачем? Как бы дорого они ни выглядели, они понимали, как тяжело зарабатываются деньги. И выкинуть триста штук за то, что им не нравилось — было глупо.

Меня это радовало.

— Пятьдесят пять, — ровно произнёс Ларин, не отрывая от меня взгляда.

— Шестьдесят, — ответил я, чувствуя, как пересыхает в горле.

Шестьдесят тысяч рублей. Для Громова это был счёт за один ужин. Для Смирнова — полтора месяца аскетичной жизни.

Мой мозг лихорадочно работал. Я заранее установил для себя предел. На депозите у меня было ровно сто тысяч… и всё! Больше у меня не было никаких сбережений, лишь триста рублей в кармане… и надежда, что ставки не будут большими, лишь бы только, осталось на еду…

Но Ларин не остановится. Я опустил номерок, зал замер в ожидании, аукционист выжидающе посмотрел на Ларина. И казалось, время остановилось!

Ларин молчал… не торопился поднимать номер, и пялился на меня. В этой короткой паузе, пока аукционист тянул время, привычным жестом протирая очки, Ларин чуть подался вперёд и произнёс:

— Мы с вами разговаривали, Алексей. Я знаю этого автора, а вы? Знаете ли её настолько хорошо, как я? Зачем вам эта картина?

Вокруг стало абсолютно беззвучно. Люди прислушивались.

Я посмотрел прямо в его глаза и… ну я же не мог рассказать ему вслух про то, что картину писала моя мама? Про то, что я — некая реинкарнация Громова… точнее, переселенец в чужое тело? Мотив… необъясним.

— Достаточно, чтобы не дать ей уйти в чужие руки, — чётко, без запинки ответил я.

Ларин едва заметно прищурился. В нём проснулся азарт исследователя, но он явно не хотел отпускать работу.

— Шестьдесят пять, — снова поднял номер Ларин.

Восемьдесят пять тысяч — мой потолок. Если он даст выше, я отвечу семьдесят, он опять поднимет? Я пойду до восьмидесяти пяти, и это оставит меня в совсем хреновой ситуации. А ведь ещё нужно будет заплатить аукционный сбор… и я вообще…

Я понял, что мне нужно обезопасить себя. К тому же, я не знал, какой лимит у Ларина, и мог только прикинуть навскидку.

— Семьдесят, — крикнул я, и, не дожидаясь его следующего хода, опустил руку с номером под стол, достал из кармана свой старенький смартфон. Пальцы дрожали от нахлынувшего адреналина.

Я открыл приложение «Озон», понимая, что делаю глупость. Но… сейчас, мой мозг работал чётко, по-корпоративному. На запуск потребовалось несколько секунд, показавшихся вечностью. Я зашёл в раздел «Озон Банк», быстро зарегистрировался и создал аккаунт, а после, ввёл все свои данные, чтобы воспользоваться кредитным продуктом.

Я нашёл вкладку «Оформить карту». Система предложила заполнить ещё одну короткую анкету.

— Восемьдесят тысяч, — между тем звучал голос Ларина.

— Восемьдесят пять, — мгновенно отозвался я, не отрывая глаз от экрана телефона. Зал зашушукался, решив, что я нервничаю.

В анкете я вбил данные Смирнова, указал доход по трудовому договору и последним выплатам, а затем нажал «Отправить заявку».

Телефон завибрировал почти сразу.

«Вам одобрен кредитный лимит 50 000 рублей. Карта готова к добавлению в приложение „Кошелёк“».

Пятьдесят тысяч… твою же… у меня появилась кредитка.

Я… твою мать… я — Артур Громов, всю жизнь презирал потребительские кредиты! Я считал их уделом финансово неграмотных людей! И…

Прямо сейчас я смотрел на это сообщение и испытывал нечто среднее между тошнотой и паническим восторгом. Восторгом?

Реально восторгом⁈ Я взял кредитку! От одной этой мысли меня почти трясло!

«Так, выдохни, успокойся, — приказал сам себе. — Да, это уже грязь. Но я справлюсь!»

Эти деньги могли стать моим единственным спасением в этот момент. Картина не могла уйти в чужие руки. И не уйдёт!

Я добавил карту в кошелёк, перевёл двадцать пять тысяч в обеспечительный депозит и через личный кабинет поднял предельную ставку до ста десяти тысяч. На экране появилась отметка: «Изменение подтверждено».

— Девяносто, — Ларин продолжал давить.

— Девяносто пять, — ответил я.

Аукционист уже не скрывал изумления. Он переводил взгляд с на вид, вполне солидного Ларина на потрёпанного парня в последнем ряду, который одной рукой держал номерок, а другой лихорадочно тыкал в экран телефона.

«Предельная ставка участника № 73 — 110 000 рублей».

— Сто! — голос Ларина стал сухим и жёстким. Он понял, что я не отступлю, и начал методично выжимать из меня максимум.

Он сказал сто… и до нового предела оставался один рывок.

Ларин смотрел на меня с явным удивлением. Вероятно, он догадывался, что мой прежний лимит был ниже, и заметил, как я возился с телефоном.

Сто… плюс аукционный сбор…

Я мог это потянуть! Но цена… цена была разрушительной. Я оставался вообще без средств до следующей выплаты, плюс залезал в кредит на пугающую для Смирнова сумму.

Я поднял номерок. Рука не дрожала.

— Сто десять, — сказал я.

И самым «забавным» в этом моменте было то, что я не знал, какой депозит у Ларина. Я понятия не имел, сколько у него было свободных средств, если учесть, что он судья в отставке. И понятия не имел, насколько дорога ему была, картина моей покойной матери. Я надеялся на «авось». Что никогда в своей жизни не делал!

Ларин закрыл глаза и тяжело вздохнул, но в этом жесте я увидел самое главное: он был готов «сбросить» карты. Мне… повезло!

Ларин увидел во мне не спекулянта и не фанатика. Он увидел ту самую личную цену, о которой невозможно кричать в зале. Он медленно опустил свой номерок на стол.

— Сто десять тысяч — раз, — аукционист выжидающе посмотрел на Ларина. Тот покачал головой. — Сто десять тысяч — два. Сто десять тысяч — три.

Удар молотка прозвучал эхообразно.

— Продано! Номер семьдесят три!

Зал разразился аплодисментами — не потому, что восхищался картиной, а потому, что оценил зрелище. Дама в норке даже привстала, чтобы лучше меня разглядеть.

Я опустил голову, стараясь унять бешеную дрожь в коленях.

Удача… опять удача… откуда она? Может, это был рояль в кустах? Как говорили читатели фантастических книг. Или это было чем-то нереальным, типа суперспособности, появившейся, когда я попал в чужое тело? Ответа у меня не было, но сейчас я об этом даже думать не хотел!

Следующие полчаса прошли в тумане. Аукцион продолжался после паузы на обед, но я его не слышал. Первая сессия для меня закончилась, и на перекус я не оставался. Когда до меня дошло осознание, что у меня получилось, казалось, я вообще перестал различать людей вокруг.

Сама мысль, что я вернул память о моей маме, никак не хотела меня отпускать. И… когда я пришёл в себя, направился к кассе, расположенной в отдельном боковом коридоре. Там была очередь, состоящая из пары человек.

Я терпеливо дожидался и старался даже не думать о том, в какие долги я себя загонял. Ведь теперь я должен был пятьдесят пять тысяч Семёну Борисовичу и двадцать пять — банку.

Как мне вообще одобрили? С просрочками в МФО⁈

Я стоял в очереди и машинально прокручивал в голове ситуацию, пытаясь разобраться с юридической точки зрения. Но… понимал просто слишком очевидное…

«Озон Банк» — это не «Сбер» и не «ВТБ». У них вообще нет классических отделений, всё через приложение. Финтех. Алгоритмы. Они не смотрят на тебя глазами, не спрашивают справку 2-НДФЛ. А три просрочки, ну… что это такое? Несерьёзно же. В анкете стояли реальные данные о доходах. Можно было считать, что просто повезло. Было бы просрочек больше, они бы меня послали…

Я перестал гадать, почему удача мне улыбалась, и уставился на женщину передо мной. Она расплачивалась за какой-то антикварный подсвечник из моей коллекции…

В общем, она считала купюры, аккуратно раскладывая их на стойке.

Я смотрел на неё и думал о том, что через минуту мне предстоит отдать последние деньги. И остаться почти с нулём на счету, минус пятьдесят пять тысяч перед Семёном Борисовичем и минус двадцать пять перед банком.

Когда подошла моя очередь, я положил на стойку разбитый телефон и потёртый паспорт. Девушка-кассир бросила на мои документы оценивающий взгляд, затем посмотрела в монитор.

— Лот… ага, вижу… цена молотка, сто десять тысяч. Вы знаете, что у нас есть аукционный сбор?

— Да, — прохрипел я. — Двенадцать процентов.

— Верно. Итого к оплате с вас… сто двадцать три тысячи двести. На обеспечительном депозите сто двадцать пять тысяч, — она поправила очки. — Зачитываем сумму покупки полностью, а остаток в тысячу восемьсот возвращаем по вашим реквизитам?

— Да, — прохрипел я.

Я подписал распоряжение. Меня слегка передёрнуло. Это было не магическое бездонное кредитное золото корпораций, к которому я привык в прошлой жизни. Это был конкретный, осязаемый долг, который теперь висел на мне, как камень. Сумма, оставляющая меня фактически без средств к существованию вплоть до следующей зарплаты от Когана. Но дело было сделано.

Я подписал протокол торгов, где чёрным по белому значилось: «Покупатель — Смирнов Алексей Дмитриевич». Девушка выдала мне стопку документов на лот и квитанцию об оплате.

— Получить работу можно в зоне выдачи, — кивнула она в сторону конца коридора. — Там вас ждут.

Я поблагодарил её, взял все бумаги, сунул паспорт в карман и пошёл по указанному направлению.

Зона выдачи лотов представляла собой длинное помещение, похожее на склад: бетонные стены, яркий дневной свет от ламп, ряды стеллажей, заваленных упаковочными материалами, картонными коробками и пузырчатой плёнкой. А также, здесь было два охранника. Бугаи в смокингах и в чёрных очках… и последнее, как мне казалось, было вовсе — неуместно. Хотя…

Мне вспомнился мой водитель, Марат. У него тоже была привычка, в любой ситуации, находиться в очках. Сколько бы я его не спрашивал, он отвечал просто:

— Стиль, шеф. А ещё, враг не видит твои глаза! Не знает о твоих намерениях!

— Какой враг, Маратик?

— Любой!

У выхода стояли несколько человек, ожидавших свои лоты. Моя картина уже была снята с мольберта. Сотрудник аукционного дома, молодой парень в форменной жилетке, аккуратно заворачивал её в крафтовую бумагу и пупырчатую плёнку.

Я подошёл, готовый забрать свою покупку и исчезнуть, когда за спиной раздались шаги. Я обернулся и увидел Ларина. Он шёл ко мне, неся в руке свой номерок. Его лицо было абсолютно спокойным, лишённым всякой агрессии или обиды. Напротив, в его взгляде читалось глубоко спрятанное уважение.

— Вам повезло, — произнёс он негромко. — У меня есть деньги, но сейчас, конец месяца, и увы… запаса было не много.

Я посмотрел на него и понял, он врал. Денег у него не было… странно это, как-то. Судья, даже в отставке, получал вполне себе, приемлемую пенсию. И если сделать ставку на то, что он был далеко не глупым человеком, денег у него было много. Здесь дело было во внутренней жабе. Он, безусловно, уважал и знал мою маму, но не был готов заплатить за её работу, больше ста тысяч. Вот и вся математика, мать её. И удача… рояль в кустах.

— Мне повезло, — ответил я. — Михаил Сергеевич… поверьте, картина в надёжных руках. Спасибо вам за эту возможность.

Ларин слегка склонил голову, принимая комплимент.

— Пожалуйста, и я вижу, что картина в надёжных руках. Для человека вашего… — он сделал деликатную паузу, подбирая слово, — … положения и статуса, это был очень дорогой жест. Я вижу, что вы потратили всё, а может и больше. Но я не могу не спросить, зачем она вам? Вы же не музейный фонд и не инвестор. Да и я узнал, что с Громовым, у вас не было никаких личных дел.

Я не знал, что ему ответить. Ведь я же не мог объяснить ему, что эта картина — единственная нить, связывающая меня с прошлым, которого у этого тела не должно было быть.

— Я не могу ответить на ваш вопрос, но, могу пообещать, — произнёс я, тщательно подбирая слова, — что имя художницы не исчезнет. Если вы хотите почтить память Ольги, я могу дать вам эту возможность.

— А именно? — оживился он.

— Я дам вам возможность атрибутировать работу. Вы сможете сделать качественную копию для вашего семейного архива или музея.

Ларин смотрел на меня долго и пристально. Он явно пытался понять мои мотивы, но ответа у него не было. Так что… на моё предложение он ответил не сразу:

— Вы говорите так, будто это ваше личное наследие, — произнёс он. — Но отказываться от этого я не буду.

— Это сложнее, чем вы думаете, — ответил я.

Ларин кивнул и следом, достал из внутреннего кармана своего пиджака плотную визитку на матовой бумаге и протянул мне.

— Если вы когда-нибудь столкнётесь с обстоятельствами, которые требуют большего, чем просто знание закона… — Ларин сделал паузу. — Я помогу вам. Вам нужно будет только позвонить.

— Но почему? Какие обстоятельства? Вы о чём-то конкретном⁈

Он опять ответил не сразу… думал, видимо, как правильно было ответить.

— Как сказать, — он улыбнулся. — Я знал Ольгу Петровну. Артура Альбертовича лично не знал, но следил за его делами, видел на заседаниях и профессиональных мероприятиях.

— И, общаясь с вами, понимая о вас хоть что-то… я вижу, что вы мне его напоминаете. Знаете… приятно встретить человека, похожего на того, кого ты уважал.

— Мы разве похожи?

— Да! Но чем — я не скажу. Скажу другое… — он перешёл на шёпот. — Если у вас в руках когда-нибудь окажутся документы Громова по его последнему делу, и вы не будете знать, что с ними делать, — приходите ко мне. Я чувствую, что в этой истории есть загадка, которую вы пытаетесь разгадать. Я вижу в вас азарт… знакомый мне! Но… учитывая вашу покупку, — он заулыбался. — Я всё равно не могу понять, кто… кто для вас Артур и его семья.

Я взял визитку.

— Михаил Сергеевич, — ответил я, пряча визитку в карман. — Я запомню.

Ларин коротко кивнул, развернулся и пошёл к выходу. Я посмотрел на него, а затем развернулся к столу. Парнишка, один из работников аукционного дома, только что закончил упаковывать мою покупку.

Я только было потянулся к картине, как боковым зрением заметил движение вдалеке. Обернулся, увидел у стеллажей мужчину… и я узнал его. Это был представитель Аверьянова. Человек из окружения моего бывшего клиента, который стоял у моей могилы и улыбался.

«На… — чуть было не матюгнулся. — Нет, на сегодня с меня хватит всех этих игр!»

Я взял картину, прижал её к груди и быстро направился к выходу.

Домой я вернулся через два часа… пришлось толпиться на общественном транспорте, хотя… я мог просто вызвать такси, и заплатить кредиткой. Но я не стал пользоваться этим. Я зашёл в квартиру, снял куртку, бросил её на вешалку и разулся.

Потом я осторожно взял свёрток, внёс его в комнату и положил на обеденный стол. Затем… медленно срезал ножом скотч, снял пузырчатую плёнку и начал убирать крафтовую бумагу…

Картина была ещё прекраснее, чем казалась в зале… я провёл пальцами по раме и улыбался. Да что тут таить-то? Я водил рукой по картине и рыдал. Это… моя память! То, что оставила моя мама!

Когда я переносил картину, чтобы поставить её к стене, кое-что произошло… послышался звук, и вес картины, как будто бы изменился. Я аккуратно положил картину лицевой стороной вниз и начал осматривать. Задняя сторона была закрыта плотной картонной накладкой, которая закреплялась по периметру маленькими гвоздиками и…

Я внимательно осмотрел накладку.

«СТОП!»

Это была не фабричная работа мастерской. Края накладки были подрезаны неровно, явно вручную. А гвоздики… их было восемь. Четыре по длинным сторонам и четыре по коротким. Забиты они были под углом в сорок пять градусов, с очень характерным загибом шляпок наружу.

Я смотрел на эти гвоздики, и моё горло перехватило… а я ведь сам подбивал рамы для своих первых, по-настоящему ценных для меня вещей. Я забивал гвозди именно так — под сорок пять градусов, по одной простой причине… чтобы кое-что там спрятать…