— Да! — чуть ли не во всю глотку вопил в трубку Костик Зубарев. — Да, так я и сказал! Что непонятного?

Я, занявший очередь к телефону-автомату прямо за ним, подавил ухмылку.

— Да! Нет, Маша, я не нагнетаю! — распинался нахимовец. — Я правду говорю! Какую правду? А такую! Ты крутишь шуры-муры у меня за спиной!

Ясно. Началась вторая часть Марлезонского балета.

Отелло Зубарев продолжает изводить своей ревностью девушку Машу. Вот дурачок-то! На ровном месте себе проблему выдумал. Будто других забот не хватает. И все из-за того совершенно безобидного случая, когда Маша, которую я случайно встретил у забора, по доброте душевной передала мне шпаргалку по английскому.

Не чмокнула. Не на свиданку позвала. И даже не глазками стрельнула. Просто выручила. Но Зубареву, походу, пофиг. Он в любом парне, который оказался на расстоянии ближе километра от его возлюбленной, видел врага, которого надо уничтожить.

Опять он за свое! Да сколько можно? Этот эпизод и яйца выеденного не стоит. Что ж, теперь Маше и в булочную теперь не ходить, если там продавец — мужик? И в транспорте не ездить? Мало ли какой парень с ней на сиденье рядом окажется? Вдруг еще приставать начнет.

Чудак человек этот Зубарев. Так, чего доброго, и потерять девчонку можно.

— Кто не с той ноги встал? — продолжал истерить Костик. Маша на том конце провода, видимо, отчаянно пыталась привести парня в чувство. — Я? Я как раз с той ноги встал! Все у меня в порядке! Это ты хвостом крутить начала! Тебе что, Маша, мало одного парня? Ты гарем собираешь? Так у меня еще куча школьных друзей есть! Могу познакомить!

М-да…

Совсем у пацана на почве ревности крыша поехала!

Его девушка, судя по всему, отличалась редкой деликатностью. Я б на месте Маши за такие пенки сразу слал парня лесом до самого дальнего гальюна. А она с ним еще беседы ведет!

У телефона-автомата в спальном корпусе на Пеньковой улице уже собралась очередь.

— Ты крайний, «Молот»? — деловито поправив очки, спросил меня Влад Соколов. И, получив утвердительный кивок, поспешил забить место: — За тобой буду!

— Окей, — кивнул я. — Только, «Сокол», походу, долго ждать придется. Сам видишь, какие тут страсти разыгрались.

Зубарев тем временем не собирался униматься.

— Ничего мне не приснилось! — брызгал слюной в трубку разъяренный подросток. — Не приснилось, говорю! Ты зачем ему какие-то писульки передаешь? Какой такой английский? Что значит «просто так вышло»? Думаешь, я совсем олух?

Втащить ему, что ли, леща? Чтоб понял, как не надо разговаривать с девушками.

— Ты не олух, Зубарев! — бесцеремонно вмешался я в разговор. — Ты баран! Тон смени на попроще. Уже какой день из мухи дуешь слона. Из пальца проблему высасываешь. Она тебя сейчас пошлет к едрени фени, и права будет!

Желваки на щеках ревнивого нахимовца заходили ходуном. Костик, держа в руках трубку, повернулся и кинул на меня взгляд, полный ненависти.

— Опять ты тут! Тебе какое дело? — зашипел красный от злости пацана. — Ты…

— Да пошел ты! — рубанул я.

Толпа, к тому времени уже собравшаяся сзади, неожиданно меня поддержала.

— Слышь, «рыбан»! — обратился к наглецу крепкий, широкоплечий второкурсник Тема Угольский. — Хорош включать психа. На весь коридор орешь!

— И то правда! — вторил ему приятель — длинный, выше нашей «Мачты» Вадим Хромченко. — Никому твои проблемы нафиг не интересны. Есть что по делу — говори. Нет — вешай трубку. Дай другим позвонить.

Зубарев, хоть и был ослеплен ревностью, сразу сообразил: со «старшаками» лучше не вступать ни в какие перепалки. Да и я не лыком шит.

Ревнивый нахимовец, даже не попрощавшись с девушкой, шваркнул трубкой о рычаг и, тяжело топая, двинулся в роту.

А я, насвистывая, подошел к автомату и начал набирать знакомый номер.

Я прямо нутром чуял: эта история еще будет иметь продолжение…

— Привет, бабуль! — услышав знакомое хриплое «У аппарата!», сказал я. — Как вы там живы-здоровы?

— Привет, Антошка! — радушно отозвалась бабушка. — А че мне сделается-то? Жива-здорова. Скриплю потихоньку. На работу хожу. Закатки делаю. С мамкой на днях дверь дерматином оббили. Красота! Ты-то там как, наряд не словил еще?

Вопроса: «Наедаешься ли ты, внучек?», к счастью, не последовало. Видимо, во время прошлого увала мой сияющий здоровый вид убедил бабулю, что с потреблением белков, жиров и углеводов у меня все в норме. И даже дистрофии нет.

— Нет, — улыбнулся я. — Пока все пучком, бабуль! Хожу в наряды в порядке очереди.

— Правда, что ль? — изумилась вечно юморная бабуля. И, хрипло откашлявшись, добавила: — Ну это прям скукота какая-то! Дед твой, помню, когда в армии служил, через день наряды вне очереди ловил. Даже после дембеля отличился!

И то правда.

Эту историю я хорошо помнил. Долгие годы она в нашей семье передавалась из уст в уста. Не было ни одного семейного застолья, чтобы кто-нибудь из родственников о ней не вспомнил.

Молодой, разбитной и вечно влипающий во всякие приключения красавец-пограничник Валера Молотов, едва вернувшись домой и отгуляв дембель, решился сделать предложение своей девушке Зине. Тем более что невеста исправно дождалась его из армии и жестко отшивала навязчивых поклонников.

Дедушка никогда и ничего не делал, как все. Ему обязательно нужно было соригинальничать.

Вариантов оригинальничать в СССР было немного: социальных сетей не было. Ни о каких флэшмобах и не слыхивали. А избитый прием с вручением кольца, стоя на одном колене, тогда еще молодому деду показался скучным. А посему пограничник Валера попросту оборвал все цветы у памятника Ленину и выложил ими под окнами общаги бабулиного техникума огромную надпись: «Выходи за меня!».

Вопиющее по меркам СССР хулиганство не осталось безнаказанным. Бдительная вахтерша тут же позвонила в милицию. Парня задержали с поличным. Но романтика — вещь великая. Валера все-таки добился своего. И ровно через пятнадцать суток у отделения милиции двадцатилетняя красотка Зина ему сказала: «Да!».

— Да не, бабуль! — рассмеялся я, с теплотой вспомнив этот случай. — Тут и без меня есть желающие вне очереди «наряд примерить». Все путем! В субботу, если все будет окей, ждите!

— А вот в субботу тебе, Антошка, подфартило! — вдруг снова удивила меня бабуля.

— В смысле? — переспросил я.

— В прямом. Мы с мамой на базу отдыха едем. Ей от работы какую-то путевку дали, в Репино, на два дня. Так что, Антошка, — рассмеялась бабушка, — можешь звать в гости мальчишек. Ты ж хотел их как-то пригласить? Вот и погуляете? Чего вам со взрослыми-то делать? Скукота одна. Соберетесь своей компаний, посидите… Молодо-зелено, погулять велено!

— Ура! — просиял я. — Просто шикарно. Спасибо!

— Только уговор! — поспешила предупредить бабушка. — К нашему приезду комната должна быть в том же виде. По меньшей мере, стекла не побейте! И посуду помойте!

Ого! А вот это новость! И как раз кстати. А то пацаны все бухтели, что я «прокатил» их, когда был в первый раз в увольнении. Дескать, променял старых друзей на скучные семейные посиделки и поход в кино с подругой детства.

Вот и будет повод все исправить!

Повезло мне с родней! Понимающая она у меня.

— Отлично, бабуль! — бодро сказал я. — Не переживай: все будет в ажуре! Даже пыль в серванте протрем и люстру помоем! Пока!

И, наскоро попрощавшись, набрал Лешке «Барину».

— Здоров, «Молот»! — бодро приветствовал меня старый приятель. — А я как ждал, что ты позвонишь! Только у меня минутка всего! Я сейчас убегаю!

— Куда это ты на ночь глядя собрался? — удивился я. — Вроде вечерние сеансы в кино уже вовсю идут. Опоздал ты. Да и мяч во дворе не попинаешь — темень!

— Да тут… встретить надо кое-кого… — начал наводить тень на плетень «Барин». — Она… Ну, в общем, на пару дней домой ездила. Вот вернулась и… короче, некогда болтать! Мне на Финляндский вокзал надо!

Значит, «она»… Ну, тут все понятно. К бабке не ходи!

А я, оказывается, удачно поработал сватом, сам того не планируя. Одним спонтанным провожанием до дома общение моего давнего друга Лешки и новой знакомой Ирочки дело не ограничилось. А ловелас Никита нежданно-негаданно взял да перетек в разряд «бывших». То-то он теперь на меня быкует.

Впрочем, если и надо Углову на кого-то злиться, то только на самого себя.

— Да ладно тебе, Штирлиц! — расхохотался я. — Раскрыли тебя! Что ж, очень рад, что у вас все на мази. Совет да любовь, как говорится. Не вижу препятствий для создания крепкой ячейки советского общества! И кстати, «Барин»! На субботу ничего не планируй! Устроим мальчишник у меня на хате! Все, бывай! Тут уже очередь!

— Пипец! — вздохнул кто-то из братьев Черепановых. Я так и не научился их различать. Впрочем, остальные нахимовцы тоже. — Всего две недели учимся. И уже — контрольная. Может, Гаврилович, препод наш, белены на камбузе объелся?

— А я б от блинов не отказался, — вздохнул Сашка Зяблик. — Надеюсь, в субботу попробую. Соскучился я, парни, по домашней еде. К нам как раз бабуля приезжает. Обещала напечь.

— Точно попробуешь, Зяблик! — хихикнул второй близнец. — Даже не сомневайся! Бабуля у тебя боевая! Даже если тебя не отпустят, она училище штурмом возьмет, начальника нашего нейтрализует и тебя раненого на руках вынесет.

Сашка смутился. Подколки пацанов на тему чрезмерной гипер-опеки мальчишку уже малость достали. Только вот стоять за себя он еще не научился. А посему на любую хохму в свой адрес просто краснел, как помидор.

— М-да, пацаны! — поправляя очки, вздохнул бывший школьник-отличник Влад Соколов. — Кажись, приплыли. Суши весла. Я от «стариков» слышал, что «Синичка» на контрольных какую-то дичь решать заставляет! Чуть ли не задачи, которые на городских олимпиадах дают. Там голову сломишь. Того и гляди, пролечу я с увалом, как фанера над Парижем. Я в школе вообще-то на золотую медаль шел. А тут уже две тройки схлопотал — и по алгебре, и по физике.

— Шел, шел, да не туда свернул… — раздался ехидный голос.

Это нахимовец Клячкин собственной персоной. Ну, этот не удержится, чтоб лишний раз не подколоть. Правда, в отличие от безобидных шуток шебутных братцев Черепановых, которые, в общем-то, зла никому не желали, подколы Клячкина всегда были какими-то подленькими.

— Что, «Москва»? — продолжал издеваться мажор. — Все, баста? Не катят тут твои московские понты? Привыкай к новой жизни!

Пацаны недоумевающе переглянулись.

К чему это он?

Интеллигент Соколов даже не нашелся, что ответить. Он, ботаник, в своей московской гимназии, видать, совершенно не привык к подобным перформансам.

— Ты чего это, Клячкин? — одернул распоясавшегося нахимовца старшина Ахметов. — С дуба рухнул?

— А че? — хорохорился Женька. — Че я такого сказал?

— Сам знаешь, — строго посмотрел на наглеца старшина. — Чего ты на ровном месте докопался? Тебе какая разница, кто откуда приехал?

— Ой, да брось ты, Марат! — Клячкин панибратски хлопнул старшину по плечу. — Ну что ты опять строгого батю включаешь? Расслабься, будь проще! Ты такой же, как и все. Ну традиция такая существует, испокон веков. Не я ее придумал.

— Какая такая традиция?

— А такая, — растягивая слова, вальяжно пояснил мажор. — Ленинградцы не любят москвичей, москвичи ленинградцев. Впервые, что ли, слышишь? Вон вы, татары, тоже особняком держитесь… Ты все время с Акаевым и Закировым из другой роты о чем-то трешь… Я ж тебе по этому поводу ничего не предъявляю!

Это был уже явный перебор.

И без того черные глаза старшины потемнели еще больше.

Татарин Ахметов поднялся. Повел плечом, скинул с себя пухлую пятерню Клячкина и веско сказал:

— Еще б ты старшине что-то предъявлял! Предъявлялка не выросла! Значит, так, Клячкин! Я знаю только одну традицию: быть нормальным пацаном. И разводить тут дележку по городам и нациям не позволю. Мы все — нахимовцы. И все — граждане СССР. И кто из какой республики или какого города приехал, никакого значения не имеет!

— И учти, Клячкин, — я тоже счел нужным вмешаться в дискуссию. — Мы тебе еще не забыли историю с конфетами. Ты, кстати, так и не извинился перед Коляном. Кишка тонка. А еще на москвичей гонишь!

— Правильно! — в один голос заявили близнецы.

А Мишка Черепанов добавил:

— Ты б, субчик, вообще помалкивал. Я до сих пор жалею, что мы тебе темную не устроили!

Но Клячкину все было нипочем.

— Вот еще! Пацаны не извиняются! — бросил он с наглым вызовом и дерзостью. — А вообще: кто старое помянет, тому глаз вон! Ну пошутил я чуток! Что такого? Да, Колян?

Однако здоровяк Трофимов был по этому поводу другого мнения.

— А кто забудет, тому оба! Да иди ты лесом, Клячкин! — от души посоветовал ему простодушный омич. — А то отоварю!

И, пихнув мажора плечом, прошагал к своей парте.

Пацаны, глядя на Женьку, дружно хмыкнули. А я, наблюдающий за всей этой сценой, усмехнулся.

М-да… Не получилось у Клячкина спустить на тормоза подставу с конфетами. И теперь остракизму был подвергнут не ни в чем неповинный Трофимов, а он сам.

— Присоединяюсь к предыдущему оратору! — невозмутимо подытожил старшина Ахметов. И, прислушавшись, скомандовал: — Все по местам! Вон уже препод идет!

— Влад! «Сокол»! — в отчаянии шепнул отличнику кто-то из близнецов Черепановых. — Полундра! Выручай, браток! Пятнадцать минут осталось!

— Да у меня у самого задача — голову сломишь, Черепанов! — вздохнув, быстро шепнул в ответ Соколов. Громче никак нельзя было — препод Нестор Гаврилович бдительно следил за классом. — У меня ж другой вариант! Не мешай! А еще «Синичка» за нами сечет! Так что давай сам мозгами скрипи!

Нахимовец Соколов не ошибся. Задачи на контрольной нам достались — мама не горюй! Даже наш московский отличник, казалось, приуныл. Чуть ли не полкарандаша сгрыз от волнения, пока решал…

Я, вглядываясь в карточку, которую нам раздали перед контрольными, усиленно пытался понять, что же от меня требуется.

"Решите в целых числах уравнение… В ответ запишите сумму произведений всех найденных значений…

Например, найденные решения — это две пары… Тогда в ответ следует записать число Х, потому что…"

И впрямь голову сломишь! Даже несмотря на то, что я уже две недели как алгебру зубрю, вкупе с геометрий, физикой, химией и еще кучей предметов. А все ж время не обманешь. Пусть остальные ребята и считали меня своим ровесником, а я хорошо помнил, как еще совсем недавно мы в райотделе отмечали мой «полтинник». И школу я окончил очень, очень давно.

Ладно. Делать нечего. Не рассказывать же о себе всю подноготную! Придется решать.

Уф-ф! Кое-как решил! Поскрипел мозгами и решил. Непросто было. Но я справился.

— Напоминаю! Осталось десять минут до конца урока! — раздался зычный голос Нестора Гавриловича.

— Зубарев! — шепнул я нахимовцу, который, держа перед собой абсолютно пустой двойной листочек, просто пялился в окно на «Аврору». — Зубарев! Ты чего, трубы считаешь? Так они посчитаны давно! Решай давай! Или ты в увал не хочешь?

Костик ничего не ответил. Просто продолжил сканировать взглядом легендарный крейсер.

Ладно. Сам себе злобный Буратино.

— Влад! — нашего отличника опять дернули. — Соколов! Помоги!

Нахимовец нехотя обернулся.

Это Сашка Зяблик. Так же, как и Костик, сидит с девственно чистым листочком. Так и не придумал, как решить задачку. Только, в отличие от Зубарева, Шурик наш не «Аврору» рассматривает, а отчаянно семафорит: «Спасите наши души!».

И тут — нежданный поворот!

Помощь пришла откуда не ждали.

— Слышь, Зяблик! — вдруг просипел не кто иной, как Женя Клячкин. — На вот, держи!

Я, не веря своим ушам, обернулся.

С чего бы это вдруг такая филантропия? Обычно у Клячкина снега зимой не выпросишь. Дай ему волю — он, как «Ромашка» из книги «Два капитана», начнет галстук на вечер в аренду за бабки сдавать. Любовь к деньгам у семейства Клячкиных, походу, дело семейное. Иначе бы Женьку в увал на тачке не забирали. Ездил бы на трамвае, как и все. Или топал к метро пешком.

Я б Сашке помог. Да вот беда: у него совсем другой вариант! А вот с Клячкиным другая ситуация: они как раз сидят друг за другом. И вариант у них один.

— Чего? — обернулся не верящий своему счастью Зяблик. У него в глазах явно читалось: «Помогите! Я тону!».

— На вот, держи! — пухлые пальцы мажора быстро сунули Сашке листочек, исписанный корявым почерком.

Нахимовец Зяблик, опасливо зыркнув на препода Нестора Гавриловича протянул руку назад. Взял бумажку и развернул. А потом в его голубых, почти детских глазенках засветились искорки надежды.

— Где взял? — прошептал пацаненок, не веря своему счастью.

— Где взял, там уже нет! — важно ответил чрезвычайно довольный собой Клячкин. И кинул взгляд на наручные часы: — Пиши, говорю! Пять минут осталось!

Обрадованный нахимовец благодарно кивнул Женьке и принялся бодро строчить решение.

А я так и остался в замешательстве.

С чего бы это вдруг хитрый, прижимистый и абсолютно беспринципный Клячкин решил подсобить нашему Зяблику?