— Ахметов! Четыре! Неплохо. Но с третьей задачей попались. Там была ловушка на внимательность.

Крошечный, ниже любого нахимовца ростом преподаватель алгебры и геометрии Нестор Гаврилович по прозвищу «Синичка» оглашал оценки за контрольную работу.

— Ахутин! Три! — продолжал «Синичка». И строго попенял нерадивому нахимовцу: — Нужно было внимательнее слушать на уроках! Борисов! Три! Аналогично! Впредь жду от вас обоих большего прилежания.

Беззаботные, шебутные Тима Ахутин и Матвей Борисов, кажись, не расстроились вовсе. Этим раздолбаям что в лоб, что по лбу. Дури у них еще больше, чем у близнецов Черепановых. Сидят, субчики, в морской бой втихаря режутся. А «тройбан» — ну и что, что «тройбан»? «Тройка» — тоже оценка. Не «двойка» же.

— Е-2! — хрипло прошептал Тимка. — Получи, фашист, гранату!

— Мимо! — расплылся в довольной улыбке Матвей. — Рано радуешься, Тим! Сейчас мы вашим зададим жару! Д6!

— Ранил! — помрачнел нахимовец Ахутин. — Повезло тебе… Считай, я дал тебе фору. А теперь — готовься! Значит, К…

Но тут морское сражение было бесцеремонно прервано.

— Убил! — раздался зычный окрик препода «Синички». — Нахимовец Ахутин! Нахимовец Борисов! Встать!

Вот и попались наши «адмиралы».

— Будете стоять до конца урока! — промокнув вспотевший лоб платком, сообщил Нестор Гаврилович. — И, будьте любезны, товарищи нахимовцы: передайте-ка мне карты ваших морских сражений! Да-да, прямо сюда, на стол. И поживее! Покажу вашему офицеру-воспитателю.

Любители сражений на бумаге, понуро вздохнув, встали. Сдали свои писульки на стол преподавателю и, вернувшись, тоскливо примостились у своих парт.

А «Синичка» тем временем, откашлявшись, продолжил оглашение всего списка:

— Зубарев! Нахимовец Зубарев!

Костик, который до сей поры понуро пялился в окно, подскочил!

— Я!

— Нахимовец Зубарев! — повторил Нестор Гаврилович. И показал всему классу… абсолютно пустой двойной листочек, на котором аккуратным косым почерком было написано: «Контрольная работа».

И… все.

— Это что такое, Зубарев? — строго спросил «Синичка». — Протест? Забастовка? Как это понимать?

Костик молчал, будто воды в рот набрал.

— Плохо себя чувствовал, — буркнул он наконец, когда молчание совсем уж затянулось. — Зуб болел.

— Значит, надо было пойти в санчасть! — резонно заметил преподаватель. — Двойка Вам, Зубарев! Садитесь!

Пацан даже глазом не повел. Мысли его сейчас витали где-то далеко-далеко от училища.

И я, кажется, знал, где.

Вот дурачок! Сам же рубит сук, на котором сидит.

А препод, снова откашлявшись, продолжал:

— Зяблик! Зяблик… А вот здесь Вы меня порадовали! Не ожидал. Право слово, не ожидал! Все три задачи решены верно! Прекрасно! Вот видите, что бывает, когда нахимовец всерьез берется за учебу.

Сашка покраснел от незаслуженной похвалы. Бесхитростный пацан прекрасно знал: цена его пятерке — три копейки в базарный день. Он попросту скатал правильное решение, которое невесть откуда появилось у Женьки Клячкина.

Я, сидящий через три парты, даже отсюда почувствовал: Зяблику не по себе. Не радует его незаслуженный «пятак». Стыдно было. А еще немного страшно. Пятерка пятеркой, да вот только нахимовец прекрасно знал: если «Синичка» сейчас дернет его к доске и попросить написать решение по памяти, посыплется наш Зяблик, как уснувший воробей с ветки на землю. Нашего препода на мякине не проведешь. С него станется.

— Клячкин! — чесал дальше по списку препод. — Клячкин… Тоже молодец! И тоже меня удивили! Пять!

Женька самодовольно улыбнулся.

Странно… С чего он нежданно-негаданно стал «Лобачевским»? Ведь еще не так давно он сам слезно просил у Соколова скатать домашку…

Вскоре дошла очередь и до меня.

— Молотов! — гаркнул крошечный Нестор Гаврилович. — Четыре! Та же ошибка, что и у Ахметова. Внимательность нужна, Молотов, внимательность… Вы же — будущий офицер!

Точнее, настоящий. Майор. Но «Синичке», разумеется, знать об этом не обязательно. Как и всем остальным.

Меня четверка вполне устроила. А вот Влад Соколов, тоже получивший четыре балла, расстроился. Бывший отличник всегда и во всем стремился быть первым.

Зря он так загоняется. В Нахимовском училище программа не чета школьной. Намного сложнее. Успеет еще Соколов в отличники выбиться. Целых два учебных года впереди.

Ладно. Буду дальше штудировать «Алгебру и начала анализа». Хоть эти анализы у меня уже в печенках сидят.

Главное — в целом справился. А пятерки — дело наживное!

— Слышь, Клячкин! — тихонько шепнул за обедом Женьке Леня Шаров. — А откуда у тебя решение? Ты же явно не сам писал!

— От верблюда! — не преминул схамить Клячкин. — Не твое дело, Шаров!

— Нет, правда! — подал голос Ромка Черепанов. — Где взял? Колись! Все равно узнаем!

— Где взял, там уже нет! — Женька совершенно не желал сдавать источник информации.

Я уже примерно понял, откуда у него появилось решение. Но решил не сдавать. Заветный листочек, спасший и его, и Зяблика на контрольной, был исписан явно не почерком Клячкина.

А вот кое-кто не счел нужным держать информацию в тайне.

— И узнавать не надо! — буркнул правдолюбец Колян Трофимов. Он все еще точил топор на Клячкина за тот случай с конфетами. — У пацана какого-то со второго курса купил.

— Ха! — воскликнул второй близнец, Мишка. Старшина тут же на него шикнул. — А я и думаю: откуда у него вдруг любовь к задачкам проснулась? Сам же все время списать клянчил… Значит, купил… Стало быть, просто так, по дружбе нашему Клячкину никто не захотел помочь.

— Заткнись! — невежливо бросил задетый за живое Женька. — Тебе и твоему братцу вообще трояки еле-еле натянули.

Оба брата нахмурились. Они везде и всюду были друг за друга горой, хоть никогда не упускали случая подшутить. То пендаля один другому отвесит, то щелбан… Но когда вмешивался кто-то со стороны, тут братья Черепановы мигом становились единой командой.

— Я тебе заткнусь! — пообещал Мишка.

— А я добавлю! — тут же вписался за брата Ромка.

— Заткнулись все! — прервал намечающуюся стычку вице-старшина второй статьи Ахметов. — Вон уже офицер-воспитатель на нас пялится. Взяли «весла» и едим молча. Когда я ем, я глух и нем!

— У солдата выходной, пуговицы в ряд! — напевал я в субботу, начищая до блеска свои уже ставшие привычными ботинки-гады. — Пуговицы в ряд! Ярче солнечного дня…

— Чего это ты распелся, Молотов? — спросил нарисовавшийся рядом Мишка Черепанов.

— Так… — отозвался я, придирчиво оглядывая себя в зеркало умывальнике. — Настроение хорошее!

— А чего б не петь-то? — буркнул хмурый Ромка. — Второе увольнение кряду… Хотел бы я так жить! Везет тебе, Молотов!

— А что мешает-то? — невозмутимо отозвался я. — Вы, братцы-кролики, сами виноваты. Нефиг было этот прикол с санчастью устраивать. Вам же, двоим из ларца, было сказано: детство закончилось! А оно у вас все еще где-то в корме играет…

Ромка бухтел не зря. Братцы Черепановы сегодня с увольнением жестко пролетели. И все из-за их же глупостей.

Получив тройбаны на контрольной по алгебре, пацаны покумекали: скоро грядет новое испытание судьбы — опрос по физике. Можно запросто и там облажаться и гарантированно пролететь с увольнением.

Грызть гранит науки близнецам не очень хотелось. А точнее, не хотелось вовсе. Вот и решили двое из ларца прибегнуть к хитрости, которую до них уже пробовали многие воспитанники «Питонии», то есть Нахимовского.

— Живот болит! — в один голос пожаловались братцы, заявившись в санчасть. — Крутит, ноет…

— Что ели? — строго спросила врач Софья Константиновна.

— В общем, то же, что и все…

— В общем, понятно. А в частности? — опытная медичка сканировала взглядом близнецов не хуже рентгена.

— Финики, — держась за животики и согнувшись в три погибели, стонали близнецы. — Нам родители прислали. А мы не помыли перед тем, как есть.

Однако врач, как и наши преподаватели, была не лыком шита. Все нахимовские отмазки изучила «от» и «до». Знала и про фокусы с натиранием подмышек перцем, чтоб температуру поднять, и про жевание грифеля… А уж сколько таких «больных животом» в ее медицинской практике было — не перечесть!

— Дело серьезное! — важно кивнула она. — Придется вам, нахимовцы, в санчасти остаться на несколько дней.

Ромка с Мишкой довольно переглянулись и украдкой пожали друг другу руки.

Ну, дело сделано! Ни тебе строевой, ни нарядов, ни контрольных… Отлежатся пару дней в санчасти, выспятся вволю, будут байки травить да в потолок плевать.

Но не тут-то было. По команде врача мигом нарисовалась суровая медсестра. И пока близнецы на пару не выпили трехлитровый кувшин марганцовки, от них не отстала. А потом братцев-кроликов посадили на строжайшую диету из некрепкого чая и белых сухарей. Так они и остались куковать вдвоем, отрезанные от внешнего мира.

Мы, само собой, не дали пацанам умереть с голода. Таскали им втихаря бутерброды из чипка, то бишь буфета, который находился в полуподвале возле центрального входа. Так что дистрофия близнецам не грозила. А вот с увалом они все-таки пролетели.

Выписали Черепановых всего полчаса назад. И ожидаемо оставили куковать в училище.

Опытный офицер-воспитатель Пименов, конечно же, сразу просек хитрости «карасей».

— Нечего вам в городе делать! — строго сказал он братьям. — Вы только после болезни. Еще не восстановились. А за забором столько всяких соблазнов: фрукты немытые, пирожки на «Горьковской». Сладкая вата опять же. Мало ли чего вы там натрескаетесь. Так что сидите в училище, Черепановы. Учите алгебру и физику.

Так и закончилась неудачная попытка братцев Черепановых симулировать отравление немытыми финиками.

Не пустили за забор и Ахутина с Борисовым. Эти двое, помимо троек за контрольную по алгебре, схлопотали еще по паре на опросе по физике. И не преминули «отличиться» на литературе. Устроили перестрелку жеваной бумагой из пустых ручек и случайно зарядили «пулькой» прямо в прическу нашей Осинской.

— Слушай, «Молот»! — уже перед выходом на улицу попросил Ромка, протягивая мне пригоршню мелочи. — Купишь конфет?

— Не-а! — я не упустил возможности приколоться. — Вы еще только после болезни. Не восстановились. Мало ли, вдруг они немытые… Отравитесь еще!

— Ну Антох! — взмолился второй брат. — Будь другом!

— Ладно, ладно, — добродушно ухмыльнулся я. — Давайте сюда ваши гроши. Куплю, так и быть.

— Зыко! — расплылись в улыбке одинаковые братья.

— Все лучшее детям… Все я, пошел! Смотрите мне тут, училище не спалите!

— Стой! — меня вдруг окликнули.

Я нехотя обернулся, узнав голос.

— Чего тебе?

А вот и еще один наказанный!

Ко мне направлялся нахимовец Зубарев. Сегодня он был еще более хмурым, чем обычно. Еще бы — в увал не пустили! А у Костика на сегодняшний увал, судя по всему, были большие планы!

— Ты к ней идешь? — с ходу налетел на меня Костик.

Опять он за свое! Когда же этот ревнивец уже угомонится? Его навязчивая идея о том, что я пытаюсь отбить у него возлюбленную, уже начинает смахивать на паранойю.

— Я иду в увольнение! — холодно отозвался я. — Дай пройти.

Однако Зубарев явно был из тех, которые с первого раза не понимают.

— Я говорю: ты к ней намылился? — рявкнул он, раскинув руки и пытаясь загородить проход.

— Я. Иду. В увольнение! — отчеканил я. — Мылятся в бане! А если ты так переживаешь за свою любезную, Зубарев, сам к ней топай и охраняй, аки Цербер!

— Я б пошел! Да меня в увольнение не пускают! — вспылил Костик.

Я невозмутимо пожал плечами.

— А я тут причем? Не по адресу жалоба! Я тебе, что ль, эти двойки ставлю? Сам виноват: на истории представление устроил. На контрольной по алгебре бастовать вздумал. Свали с дороги, я сказал!

Костик не двигался.

Что ж, видимо, парень серьезно болен. Придется полечить.

Я рубанул по вытянутой руке сумасшедшего Отелло и, пихнув его плечом, уверенно вышел в коридор.

Сердитому Зубареву только и оставалось, что злобно зыркнуть. Больше он на меня не кидался. Так и остался стоять, потирая ушибленную руку.

А я выйдя на улицу вместе со счастливчиками, которым выпало сегодня увольнение, внезапно увидел странную парочку.

В подъехавшую машину такси неожиданно прыгнули двое: Женька Клячкин и невесть откуда нарисовавшийся рядом с ним пухленький Сашка Зяблик. Бабушки, как ни странно, рядом не наблюдалось.

— Смотри-ка! — пихнул меня локтем Влад Соколов. — Шерочка с Машерочкой! Вот никогда бы в жизни не подумал…

— И впрямь странно! — заметил вице-старшина второй статьи. — Чего это наш Клячкин вдруг таким дружелюбным стал?

— Не ко всем, — поправил его Влад. — Только к Зяблику. То решение ему подогнал, то сегодня за завтраком бутером поделился…

— Неужто Клячкин себе в училище друга нашел? — задумчиво протянул Марат.

— Ладно! — подытожил я. — Запишем в загадки! Вы, пацаны, как хотите, а я пошел! У меня сегодня дома мальчишник — встреча со старыми друзьями. Всем пока!

Уже приехав на «Ваську», я чуток притормозил.

Жарко на улице, хоть и уже почти половина сентября прошла. Солнце шпарит так, будто на улице не сентябрь, а жаркий август. У меня даже коротко стриженные волосы под бескозыркой взмокли.

Надо бы освежиться.

А вот, кстати, и место, где это можно сделать!

Знакомый до боли серый автомат с надписью «Газированная вода». Атрибут СССР, который помнит каждый, кто носил пионерский галстук и комсомольский значок.

Обычная газировка — всего копейка. Практически даром. А если сладенького хочешь — будь готов раскошелиться на три. Вариантов немного. «Грушевая», «Крем-сода», «Тархун» и «Барбарис». И стакан — один на всех. Однако гигиена соблюдалась. Хочешь попить — переверни и нажми на кнопку. Сам помоется. И пользуйся на здоровье. Только потом назад поставь.

Иногда, конечно, стаканы тырили. В основном — местные любители «сообразить на троих». Но, как ни странно, всегда возвращали. Или почти всегда.

Я очень любил «Тархун». Даже когда уже вырос. Правда, «того самого» «Тархуна», будучи взрослым, я уже не пил никогда… Он остался в прошлом. В далеком-далеком прошлом… Как и мой самодельный лук, и рогатка, и собственноручно построенный шалашик во дворе…

Ну а теперь это было самое что ни на есть настоящее! И я, само собой, решил, что не упущу возможности им насладиться.

Нажал на кнопку. Подождал, пока стакан помоется. Кинул три копейки. И уже через пару секунд наслаждался «тем самым» вкусом.

— Можно? — раздался вдруг мелодичный, приятный, глубокий голос.

Я повернулся.

К автомату подошла девушка лет шестнадцати.

Деловито остановилась и начала рыться в сумочке.

— Вы уже все? — вопросительно посмотрела она на меня.

— А? — хриплым от волнения голосом ответил я. — А? Да. Да, конечно!

Залпом махнул целый стакан «Тархуна» и, перевернув, поставил в автомат.

— Вот, пожалуйста! — протянул я красавице помытую посудину.

Я, не отрываясь, глядел на нее. И чувствовал, что земля уходит из-под ног.

Густые длинные русые локоны. Точеная фигурка. Платьице в мелкий горошек. Сидит — идеальнее некуда. Легкая курточка. И туфли на невысоком каблучке. Легкая, тонкая, воздушная…

Я понял, что сопротивляться внезапно нахлынувшему чувству бесполезно.

Влип нахимовец по самые уши, без вариантов.

— Спасибо! — звонким голосом пропела красавица, беря из моих рук стакан.

Совсем на секунду ее тонкие теплые пальчики коснулись моих. Как же это было невероятно приятно!

Девушка продолжила рыться в сумочке.

Я мигом сориентировался.

— Мелочи нет? Ничего страшного! Хотите, угощу?

Красавица улыбнулась.

— Спасибо. Неудобно как-то…

— Еще как удобно! — с жаром воскликнул я.

Девушка продолжала держать оборону.

— Да ладно. В следующий раз попью!

— Зачем же ждать следующего раза? — я решил идти на абордаж. — Когда можно сейчас! Тем более так жарко! Девушка! Вот Вы знаете, кто такой капитан третьего ранга Пименов?

— Нет, — в замешательстве ответила красавица. — Не слышала.

— Это наш офицер-воспитатель! — пояснил я. И быстро продолжил: — И если он узнает, что я не помог девушке в трудной ситуации, мне будет капец! Вы же не хотите, чтобы мне был капец?

Красотка рассмеялась. Оценила шутку.

— Ладно… — повела она глазками. — Не хочу. Тогда, если можно, мне «Крем-соду»!

— Конечно, можно! Сей момент! — с готовностью отозвался я.

Дождался, пока красавица утолит жажду. И, решив ковать железо, не отходя от кассы, спросил:

— Можно провожу?

Дома я оказался только часа через два. Лиза — так звали мою новую знакомую — жила на Восьмой линии.

Мое «можно провожу?» в итоге вылилось в приятную прогулку. Мы неспешно шли с Лизой по Васильевскому острову туда-сюда и болтали обо всем на свете. Я шагал рядом, смотрел на ее русые локоны, точеное личико с нежной, «фарфоровой» кожей и очень хотел, чтобы эти драгоценные минуты никогда не заканчивались.

— Оставишь телефон? — уже у двери подъезда спросил я красавицу.

— А зачем? — вдруг последовал неожиданный вопрос.

Тэк-с… А она не так проста, как кажется… На кривой козе не подъедешь. Даже угощение не сразу приняла.

«Подумай, а потом скажи»… Так, кажется, меня всегда учили.

Я подумал и сказал:

— Хочу позвонить и назначить встречу, когда меня снова отпустят в увольнение.

— Ладно, — красотка, поправив за ушко локон, снова одарила меня умопомрачительной улыбкой. — Пиши…

Едва я открыл дверь нашей коммунальной квартиры на Васильевском острове, как понял: что-то случилось!