— Вот что, Молотов…

Душный кабинет. Жарко, будто в сауне.

Под потолком лениво фланирует муха. За окном, судя по квадратику, заботливо передвинутому на настенном календаре — жаркий июнь 2008-го.

Толстые, жирные пальцы полковника Клячкина задумчиво барабанят по зеленому сукну стола. Грузное полковничье тело уютно расположилось в новеньком кожаном кресле. Это мы всем отделом новоиспеченному полковнику на подарок скинулись.

Тесновато там, конечно, его объемистому заду. Не рассчитано это кресло на сто тридцать килограмм веса. Но Клячкин счастлив. Ведь всего неделя прошла, как он обмыл погоны полковника. Получил наконец желаемое.

А я, недавний капитан Молотов, еле-еле до майора дослужился…

И ведь не скажешь, что когда этот грузный и абсолютно полысевший увалень был нахимовцем!

Сесть мне, разумеется, никто не предложил. Ничего, не сахарный, не растаю.

— Тут вот какое дело, Молотов… — нехотя выдавил полковник.

— Какое именно, товарищ полковник? — вытянувшись в струнку, невозмутимо спросил я.

Как-то даже непривычно, что на моих плечах — теперь погоны майора. А я уж было смирился с тем, что до пенсии прохожу капитаном.

Полковник собирался с мыслями. Видно было, что разговор этот ему неприятен.

— Этот Виталик… — скривившись, будто проглотил что-то горькое, дернул шеей полковник. — Точнее, Виталий Углов… Помнишь этот случай?

Тот случай я хорошо помнил. Произошел он всего пару месяцев назад.

Виталий Углов. Московский мажор. 1990-го года рождения. Салабон совсем. Только-только стал совершеннолетним. И сейчас под подпиской о невыезде. Сидеть бы ему в СИЗО, да повезло — попросили за него «сверху».

Хорошо отпраздновал Виталик свои восемнадцать. Сначала потусил с корешами в клубе, где они, само собой, закинулся горячительным и чуть не подрались с охраной. А потом ему и другим папенькиным сынкам стало скучно. Вот и решили пацаны пойти «погулять».

Прогулка была недолгой — отойдя всего метров триста от клуба, компания мажоров встретила какого-то улыбчивого паренька с ирокезом. Шел себе парень спокойно, никого не трогал, слушал музыку в наушниках и подпевал тихонько. Так нет же, обязательно надо было пристать! «Куда идешь, че такой дерзкий? Широкий, что ли, обойти не можешь?».

Пацан с ирокезом был не то что бы хлюпиком. Здоровый парень. Просто никак не ожидал нападения. Драться, видимо, не привык и не любил. Да и куда ему переть против троих лощеных и поддатых парней? Он же не Рэмбо.

Когда эти отморозки поняли, что малость попутали берега, было уже поздно. Неформал, истекая кровью, уже валялся в отключке с дырой в башке. И сейчас потерпевший 1989-го года рождения куковал на больничной койке. Ирокеза на нем больше нет — сбрили перед операцией. А есть тяжелая черепно-мозговая травма и множественные переломы. Даже кушает наш потерпевший через трубочку.

А всей гоп-компании, само собой, светит зона за нанесение тяжких телесных.

— Тут вот какое дело, Молотов… — нехотя пробормотал полковник. Видно было, что разговор этот ему неприятен. — Этот шкет… В общем, он куму моему родичем доводится.

Ах, вон оно что!

Теперь понятно, зачем меня к начальству на ковер дернули. Надавили на полковника сверху. А он, в свою очередь, на меня решил давануть.

Клячкин опять за свое. Все надеется, что я подтасую факты в деле одного столичного мажора.

Я молчал.

— Оглох, что ль, Молотов? — крякнув, повысил голос Клячкин.

— Никак нет, товарищ полковник! — холодно отозвался я, не глядя на начальство.

— Я говорю, куму моему…

Я упорно делал вид, что не понимаю, о чем речь.

— Хорошо, товарищ полковник. А от меня-то что требуется?

Клячкин плюхнулся обратно в новенькое кресло. Оно жалобно заскрипело под полковничьим весом.

— В общем, так… — пальцы-сосиски снова забарабанили по столу. — Там не все так однозначно…

— Все однозначно, товарищ полковник! — отчеканил я. — Там 111-я статья полным ходом светит…

Уже расслабившийся было «полкан» рассвирепел. С неожиданной для его комплекции ловкостью подскочил и, нависнув над столом, уперся в меня маленькими глазками.

— Ты мне, Молотов, Ваньку не валяй! — под оплывшими толстыми щеками полковника заходили желваки. — Али я тебе не говорил⁈ Ты со своей жаждой справедливости у меня уже поперек глотки сидишь! Достал хуже горькой редьки!

Я не говорил ни слова. Просто ждал, пока закончится истерика.

Да уж… Со стрессоустойчивостью у Клячкина явно были нелады. Подкидывается по любому поводу. Если б не связи, хрен бы этот самодур и скандалист дослужился до полковника.

Первичный приступ вроде прошел. Клячкин, тяжело дыша, снова плюхнулся в кресло, вытер платком испарину, выступившую на лбу, и, дернув красноватой шеей, расстегнул воротник форменной рубашки.

— Этот Виталик, — уже более спокойно продолжило начальство, — пацан совсем.

— Ему восемнадцать, — резонно заметил я. — Детство давно кончилось. И потом, товарищ полковник, он не «бомбочку» из тетрадного листа с балкона бросил. И не стекло из рогатки выбил. Он со своими дружками человека инвалидом сделал.

— Да хорош тебе, Молотов! — зыркнул на меня исподлобья полковник. — Че ты мне тут лепишь? Каким инвалидом? Заживет на этом чудике все, как на собаке. Башку ему прооперировали. Переломы срастутся. А пацан уже получил свое. Папаша лещей дома выписал. Я его батю хорошо знаю. Рука у него горячая.

Поздновато выписал. Надо было выписывать гораздо раньше. Когда в дурной голове малолетнего ублюдка только-только начали появляться идиотские мысли. Тогда «лекарство» подействовало бы гораздо эффективнее. А сейчас поздно давать поджопники и мороженого лишать. Этот Виталик — давно не детсадовец. Пусть отвечает по всей строгости.

— Он же вроде первым в «Скорую» позвонил… — продолжал полковник.

— В «Скорую» позвонил свидетель! — поспешил уточнить я. — А подследственный, который куму Вашему родичем доводится, со своими приятелями, то есть подельниками, решил смыться, как только понял, что дело швах. Хорошо хоть неравнодушные граждане вмешались и задержали всю компанию.

— А может быть, и сам позвонил, — явно на что-то намекая, протянул Клячкин. — Сразу осознал и раскаялся. Ведь возможен такой исход событий. Да, Молотов? Позвонил в «Скорую»… Оказал первую помощь пострадавшему…

Ах вон оно что…

— Нет, товарищ полковник! — отчеканил я. — Не может.

Клячкин снова рассвирепел. Даже с места вскочил и подбежал ко мне.

— Сдай назад, Молотов! — прошипел он, брызжа слюной. — Хорош корчить из себя рыцаря без страха и упрека! А не то…

И попытался схватить меня за грудки.

Я не дал. Вовремя перехватил пухлые запястья и с силой оттолкнул от себя грузное тело полковника.

А потом вдруг все пропало. И я провалился в тяжелую, липкую, давящую темноту.

* * *

Что-то скрипнуло.

Я дернулся и открыл глаза.

Никакого душного кабинета нет и в помине. Надо мной — свежевыбеленный потолок казармы Нахимовского училища.

Делся куда-то и полковник Клячкин, крайне обеспокоенный тем, что юный родственничек его кума вот-вот отправится мотать заслуженный срок.

Ан нет. Никуда не делся мой давний оппонент. Тут он, родимый. Никуда не пропал. Только весит он сейчас килограмм на пятьдесят меньше. И до полковничьих погон ему еще, как до Китая пешком. Никакой он не полковник, а очень даже «рыбан», «рыба»… Новичок то бишь. Настоящим «питоном» он позже станет.

Змея тут ни причем. Просто нахимовцы так издавна сами себя называли. Еще с сороковых годов, когда в училище постигал азы морского дела отец нашего «Мачты» — нахимовец Карим Ахметов, один из первых «питонов». Все они — воспитанники. Для простоты — «воспитоны». А еще короче — «питоны». А училище — «Питония». Так и повелось.

Я зевнул, потянулся и повернулся на бок.

И с чего мне вдруг приснился 2008-й?

Дело этого придурка я хорошо помнил. Клячкин, поняв, что я не пойду ни какую попятную и не стану подтасовывать факты, подключил тяжелую артиллерию в виде знакомых «наверху».

Ух и попили из меня тогда моей майорской кровушки! Прессовали «сверху» знатно. Были и звонки, и вызовы на ковер, и повторные настойчивые просьбы «быть лояльнее»…

Но я не сдал назад ни на миллиметр. И мажор, и его подельники получили свое. А вот меня потом о-очень долго лишали премии… И майором я стал гораздо позже своих сослуживцев. Да так им и остался.

— Э! — я вдруг встрепенулся. — Алло! Ты тут чего забыл? Я к тебе обращаюсь!

Пойманный с поличным ночной гость вздохнул и неохотно повернулся.

Костик Зубарев собственной персоной.

А он-то что у забыл у моей тумбочки?

— Зубарев! — зевая и садясь на кровати, протянул я. — Чего ты приперся? Насколько я помню, живешь ты через три койки! Что, спросонья тумбочки перепутал?

Костик молча. Стоял, спрятав руки за спину.

— Повторяю вопрос! — вздохнул я. — Пока без физического контакта. Нахимовец Зубарев! Что ты забыл в моей тумбочке?

Опять игра в молчанку.

— Значит, так, Зубарев! — веско произнес я. — Или ты молча даешь мне то, что у тебя в руках, или я завтра после подъема всем говорю, что ты крыса! И вот тогда не обессудь. Считаю до трех, два пропускаю! Раз…

Ночной визитер нехотя вытянул руку вперед.

Через секунду в моей ладони оказался листочек, исписанный мелким бисерным почерком.

Я развернул его.

Да это ж та самая шпаргалка!

Листочек, который мне так вовремя подогнала девушка Костика Маша. Полезная и нужная вещица. Девушка Зубарева меня не обманула — там и впрямь английские времена были разжеваны «от» и «до». Даже такому тугодуму, как я, который язык Шекспира в последний раз практиковал больше тридцати лет назад, многое стало понятно.

А Костику-то она зачем? Он у нас вообще любитель истории. А инглиш ему — как собаке пятая. Парень зубрит, конечно, всякие там «be — was/were — been», но без особого удовольствия. Просто потому что надо. Без английского в училище никуда.

— Зубарев! — стараясь никого не разбудить, недоуменно прошептал я. — Ты с дуба рухнул? Нафига тебе инглиш на ночь глядя? Я уж было подумал, что ты в себе лошадь решил убить, и сигареты у меня в тумбочке ищешь…

Костик потупился. А потом взглянул на меня с нескрываемой враждебностью и зло прошипел:

— Что у тебя с ней?

— С кем?

— Ты знаешь, с кем? — Зубарев дернул тощими плечами, еще больше нахмурился и сжал кулаки. — С Машей. Откуда ты ее знаешь? И с чего вдруг вы с ней языками зацепились? Почему она тебе какие-то записки передает?

А! Дошло наконец! Ну, теперь понятно, с чего вдруг у Костика посередь ночи проснулась такая тяга к знаниям. Наш ревнивец в своем репертуаре.

— Стоп, стоп! — я предостерегающе поднял руку. — Хорош!

— Маша — она моя! — снова прошипел Зубарев, метая взглядом молнии из-под кустистых бровей. — Мы с ней уже год вместе!

— Все верно! — миролюбиво согласился я. — Маша — женский род. «Она моя». Молодец! Совет вам да любовь! Будет сын — назовите Антоном в мою честь. А теперь ложись-ка спать! Хорош лунатить! И «шпору» мою, — я, подавшись вперед, ловко выдернул из рук Зубарева листочек, — верни на базу. А еще раз увижу, что ты по моей тумбочке шаришь — я тебя вокруг нее узлом завяжу. Understand?

— Э, пацаны! — приподнялся на подушке проснувшийся старшина Ахметов. — Вы чего?

— Ничего, Марат! Все в порядке, — ответил я, снова укладываясь. Костик тем временем понуро протопал к себе в койку. — Просто тут некоторым на ночь глядя захотелось английский повторить… Спи!

— Слышь, Молотов! — одернул меня на следующее утро Марат.

Мы уже дружным строем притопали в учебный корпус.

— Слышу, пока не жалуюсь! — беззаботно отозвался я. — Иначе бы медкомиссию не прошел и в училище не поступил.

— Я серьезно! — нахмурился старшина Ахметов.

— Хорошо! — покладисто отозвался я. — Тогда я нахмурю брови! Ну? Так годится?

— Антон! — наседал старшина. — Что у вас с Зубаревым? Вы чего с ним цапаетесь? Я еще на завтраке заметил. Он на тебя зыркает, как ОБХСС на спекулянта.

— Цапаются кошки в цирке у Куклачева, — снова отшутился я. — А что с Зубаревым, я понятия не имею. Ты у него, Ахметов, сам спроси. Может, не с той ноги встал. Может, «гады» натерли. Или бляха на ремне жмет. Откуда я знаю?

Я прикалывался. На самом-то деле я, конечно, хорошо понимал, почему Костик, с которым у меня никогда не было никаких конфликтов, вдруг воспылал ко мне неприязнью.

Зубарев был самым настоящим, патологическим ревнивцем. Он ревновал свою Машу буквально ко всем: к соседу по парте, к прохожему, посмевшему ей улыбнуться, и, кажется, даже к фонарному столбу.

А уж ловеласа Никиту, воспитанника второго курса, он и вовсе готов был со свету сжить. Зуб даю: если б они с Угловым жили в одном кубрике, Костик бы точно ночью попытался придушить его подушкой. Только вот негоже «рыбану» на «старшаков» наезжать.

Вот и теперь у нашего Зубарева от ревности совсем крыша поехала. Бедная его Маша! Даже не представляю, каково гулять с таким Отелло. А ведь мы с ней всего-то парой слов перемолвились. Да вот шпаргалку она мне передала… Что ж теперь, в изменницы записывать бедную девчонку?

— Ладно, — отстал от меня старшина, поняв, что ровным счетом ничего не добьется. — Не хочешь рассказывать — не надо. Но мне проблемы в классе не нужны.

— Можно подумать, мне они нужны… — хмыкнул я.

И так забот полон рот. В пятьдесят лет вспоминать инглиш, тангенсы-котангесы и прочие премудрости — та еще задачка. А еще — строевая, наряды и куча всего прочего.

Но тут Ахметов резко подскочил, а следом за ним — и все остальные.

— Товарищ преподаватель! — хорошо поставленным командирским голосом отчеканил Марат. — Двадцать третий класс на урок истории собран…

— Хорошо, хорошо! — нетерпеливо отмахнулся вошедший — тяжелый, грузный историк Александр Матвеевич Подольский. — Сегодня без доклада. И так опоздал. Начнем!

Подольский плюхнул на стол объемистый кожаный портфель, уселся на стул и, обмахиваясь платком, начал:

— Начнем с опроса! Вам было задано подготовить к сегодняшнему уроку по одному интересному факту из истории русского флота, связанному с морской формой. Ну, что? Идти по алфавиту? Или есть желающие кинуться грудью на амбразуру?

Не успел он договорить, как вверх взметнулась рука в синей фланке.

— Зубарев! — улыбнулся Подольский. — Ну, чем Вы нас порадуете?

Костик вскочил.

— У меня, — пригладив волосы, начал парень, — исторический факт, связанный с гюйсом.

— Так, так… — роясь в портфеле, отозвался препод. — Я весь внимание!

— Три полоски на гюйсе, — уверенно начал Зубарев, — знаменуют собой три великих морских сражения.

— Точно так! — улыбнувшись, подтвердил Подольский. — И какие же это сражения?

— Чесменское, — загибая пальцы, начал перечислять Костик, — оно было в 1770 году. Тогда наш флот разгромил турков… Гангутское, 1714 года… Мы тогда шведам задали жару! И… и Цусимское!

— К-какое? — переспросил историк. Довольная улыбка мигом сползла с его полного лица. — Какое сражение, нахимовец?

— Цусимское! — с гордостью отчеканил Зубарев, чрезвычайно собой довольный. — Тогда…

— Нахимовец Зубарев! — нахмурившись, перебил его Подольский. — Вы ничего не путаете?

— Никак нет! — гнул свою линию любитель ночных шастаний по чужим тумбочкам.

— А мне кажется, Вы не выспались! — рявкнул препод громко стукнув пятерней по столу. — С ума сошли? В Цусимском сражении 1905 года, нахимовец Зубарев, наша эскадра была полностью разгромлена!

— Вот это дал наш «Геродот»! — громко прошептал Мишка Черепанов. — Со всего размаху в лужу сел! А я-то думал, он сечет в истории!

Костик покраснел как рак.

— Стыдно не знать, нахимовец! — укоризненно покачал головой Александр Матвеевич. — Попали пальцем в небо! А еще вызвались первым отвечать! Ладно. С вашего позволения, я оставлю это выступление без оценки. Подготовитесь получше и ответите в следующий раз. Есть желающие поправить ответ Зубарева?

Я поднял руку.

— Молотов? — поднимая голову, уточнил преподаватель.

— Так точно! — вскочил я. — Нахимовец Молотов!

— Слушаю!

— Третья полоска на гюйсе, — отчеканил я, — нанесена в честь Синопского сражения 1853 года. Тогда российская эскадра под руководством вице-адмирала Нахимова полностью разгромила турецкую эскадру Османа-паши в Синопской бухте. Турки тогда потеряли почти весь флот из пятнадцати кораблей. А человеческие потери составили более трех тысяч человек.

— Верно! — довольно гаркнул слегка глуховатый Подольский. К нему снова вернулось хорошее настроение. — А у героического русского флота не затонул ни один корабль! Ни один! Это ли не повод, чтобы гордиться?

Тут он, помрачнев, снова кинул взгляд на желающего провалиться сквозь землю Зубарева:

— Стыдно не знать подвигов адмирала Нахимова. Вы ведь нахимовец, Зубарев! Стыдно…

— Да знал я! — выкрикнул оскорбленный и красный как рак Костик. — Знал! Я просто…

Тут он неожиданно вскочил, громко выругался и выбежал вон из класса.

Воцарилась гробовая тишина.

А потом…

А потом урок продолжился, как ни в чем не бывало. Подольский и бровью не повел. Продолжил опрос, как ни в чем не бывало. Александр Матвеевич был не лыком шит. Преподавал в училище уже более тридцати лет и финтов вроде сегодняшнего повидал вагон и маленькую тележку. А посему на истерики нахимовцев вроде сегодняшней не реагировал совершенно.

— И какой же исторический факт о форме нахимовца Вы нам подготовили? — обратился он ко мне.

— Я хочу рассказать о фланке! — поправив ремень, уверенно начал я. — История фланки — давняя. Восходит еще к эпохе парусного флота. Дело в том, что изначально морской формы как таковой не было.

— Как это не было? — подал голос не в меру болтливый близнец Черепанов. — Че за фигня?

Дурачок Мишка. Он, как и Зубарев, видимо, все еще не понял, что не в школе. И просто так выкрикивать с места не получится.

— Черепанов, встать! — скомандовал Подольский. — За высказывания с места будете стоять до конца урока. А Вы, нахимовец Молотов, продолжайте…

— Изначально формы не было, — продолжал я. Мишка тем временем уныло торчал у парты. — И голландские, и английские моряки носили просто свободные рубахи, фланелевые или вязаные. В них было очень хорошо: широкие, свободные, движений не сковывают. Очень удобно при работе с парусами и снастями.

— Верно! — благодушно кивнул историк. — Ну а потом эта рубаха перекочевала и к нам. И стала называться просто — «фланка». Знайте историю своей формы, ребята! А Вам, нахимовец, пять!

— Молодец, Антоха! — похвалил меня тем же вечером вице-старшина второй статьи Ахметов. — По истории — пять. По физподготовке — пять. Ты такими темпами нашего знайку Соколова обгонишь…

— Жалко, за дежурства по КПП пятерки не ставят, — отшутился я.

— Зато девочки иногда приходят, — подмигнул мне весельчак Трофимов. — Да не зевай ты! Не так долго дежурить осталось! А потом тебя Шаров сменит!

— Валяйте уже… — посоветовал я ребятам.

— И то верно! — кивнул Колян. И позвал старшину: — Пошли, Марат! Тем более у тебя, Молотов, тут более интересная компания нарисовывается…

Трофимов, хохотнув, побежал вверх по лестнице. Солидный Ахметов, важно откинув голову, степенно двинулся за ним следом. Не пристало старшине бегать, как дворовому постреленку.

А я повернулся к гостье.

Неужто опять кое-кому подфартило?