— Сашенька! — раздался окрик.

Зябликова бабуля собственной персоной. Тут как тут. Всего минутки Сашке не хватило, чтобы с ней разминуться.

— Сашенька! — с ходу затараторила пожилая дама, чмокнув внука в обе щеки и поправляя ему свежевыглаженный гюйс. — Значит, так! Сегодня у дяди Пети и тети Вали годовщина — сорок лет со дня свадьбы. Нам с тобой обязательно надо пойти! Давай быстрее!

Приплыли…

— Ба! — попытался было вяло возразить Зяблик, вытирая помаду со щек. — Ба! А ты чего пришла-то? Какая еще годовщина? Мы ж не договаривались! Идите с мамой!

— Мама сегодня занята! Ее на работу вызвали! — стряхивая с формы внука несуществующие пылинки, пояснила бабушка. — Владлена, сменщица ее, заболела. Мы с тобой вдвоем пойдем! А ты чего такой бука-то? «Чего пришла, чего пришла?». Поехали скорее!

— Да я этого дядю Петю вообще не помню! Кто это такой?

— Как не помнишь? — на голубом глазу воскликнула бабушка. — Мы десять лет назад к ним на тридцать лет свадьбы ходили!

— Ба! — вежливый и слабохарактерный Зяблик продолжал отчаянное сопротивление. — Да не помню я их вовсе! Десять лет назад я маленький был! И потом, я уже с товарищем договорился!

— Товарищ подождет! — строго возразила бабушка, мимоходом глянув на меня, как на насекомое. — И потом, сорок лет со дня свадьбы бывает раз в жизни!

Сашка кинул на меня понурый взгляд. Стало ясно: его корабль пошел ко дну. Бабушка выиграла сражение у Нахимовского училища.

Я, улыбнувшись, махнул рукой: «Иди, мол! Все, приплыли. Суши весла!».

Бабуля прихватила покорного внука под руку и поволокла на остановку, попутно о чем-то рассказывая.

Зяблику можно было только посочувствовать. Так долго пацан ждал свой первый увал, даже дни отмечал в карманном календарике — и все псу под хвост! Одетого с иголочки нахимовца ведут в гости, как слона по деревне, чтоб прихвастнуть перед родственниками: «Посмотрите, какой у нас Сашенька вырос!».

Вместо нормального отдыха в кино где-нибудь или каком-нибудь тире Санька усадят за семейный стол среди толпы родственников, где он будет по сотому кругу рассказывать, как ему живется в училище. А потом, само собой, потянутся бесконечные воспоминания про то, как оно было при Хрущеве и как стало при Брежневе… Какой-нибудь дед, тяжело крякнув, поднимется и обязательно выступит с докладом на тему: «Не та нынче пошла молодежь».

А под конец пойдут топорные тосты про Кремль, деньги и что-нибудь еще. А на десерт нашего Шурика наверняка заставят резаться с дедами в домино.

В общем, так себе времяпровождение для шестнадцатилетнего пацана.

Придется, пожалуй, как-то помочь бедняге вырваться из-под гипер-опеки не в меру заботливых родственников. А то такими темпами он, кажись, в кино без бабули сходит только в двадцать лет. А поцелуется в первый раз и вовсе только лет в тридцать.

Ладно. Чем смогу, помогу. Но позже.

А пока я повернулся к нахимовцу Зубареву, который стоял чуть поодаль, нервно переминаясь с ноги на ногу.

— Ну что, Костик? — предложил я радушно. — Пойдем тогда с тобой к метро? Ты же тоже вроде на «Ваське» живешь? По пути потрещим. Или ты тоже бабушку ждешь?

— Не, — коротко отозвался немногословный Костик. — Не бабушку.

Тут же стало понятно, кого ждал наш бука.

Легкой, воздушной походкой к училищу подошла девушка. Та самая, которая приходила к Костику на торжественное построение. Только платьице на Маше на этот раз было другое — салатовое, легкое, воздушное. А каштановые волосы уложены короной на голове.

Красотка, да и только!

Угрюмый Зубарев мгновенно преобразился. Выпрямился, расправил обычно сутулые плечи и широко улыбнулся. Поправил бескозырку и пошел к своей любимой так горделиво, будто только что в одиночку потопил вражеский крейсер. Обнял, чмокнул, взял за руку, и парочка неторопливо двинулась по Петроградской набережной.

Ревнивец Костик, видать, специально назначил даме сердца встречу чуть поодаль от училища. А то еще, чего доброго, ловелас Никита снова прицепится к его принцессе со своими подмигиваниями!

Ладно. Зяблик с бабушкой, Костик со своей Машей. А я, стало быть, потопаю один, по своей программе.

Погодка — шикарная! И не холодно, и не жарко. Солнце светит, но не шпарит так, как в июле. Самое настоящее начало осени! Все, как я люблю!

Навстречу мне шагали две девчонки-близняшки лет шестнадцати. Одинаковые, как под копирку. Будто наши братья Черепановы. Только в женском обличье.

— Бравым нахимовцам привет! — вдруг звонким голоском выпалила одна из них.

Улыбнулась, помахала мне рукой и звонко хихикнула.

— И барышням прекрасным хорошего дня! — охотно отозвался я, с наслаждением оглядывая красивых сестренок.

Как же хороши они были!

А потом я быстренько сориентировался:

— А приходите, барышни, к нам в училище на танцы!

— А не боитесь? Мы ведь придем! — снова хохотнула девчушка, та, которая побойчее.

Тогда так и знакомились: на танцах, в кино, на катке… А женились на однокласснице или на девчонке со двора…

Все просто, легко и понятно.

Вторая, более серьезная, тут же одернула смелую сестрицу:

— Не кокетничай, Вера! Это неприлично!

— Что же тут неприличного, Кать? А когда еще кокетничать, как не сейчас? В семьдесят, что ль? — хмыкнула девчушка. — Тогда уж поздно будет!

И снова помахала мне, крикнув:

— Обязательно придем к вам на танцы, товарищ нахимовец!

— Приходите! И подружек приводите! — крикнул я.

Еще раз улыбнулся красоткам на прощание. Добрался до станции метро, спустился по эскалатору и вскоре уже шагал по Васильевскому острову, вдыхая свежий, слегка пахнущий тиной воздух. И поймал вдруг себя на мысли, что совершенно не скучаю ни по своему старенькому смартфону, ни по Интернету, ни по прочим благам третьего тысячелетия… То, что сейчас — намного, намного лучше!

А вот и мой дом на Пятой линии! Бывший доходный дом купца Соловьева. Старый, четырехэтажный.

— Здравствуйте! — вежливо кивнул я бабулькам, обсуждающим на лавочке политику партии, рассаду и соседей.

И, не останавливаясь, прошел к подъезду.

— Глянь… Антошка пошел! Галки нашей! — воскликнула одна из них мне вслед.

И пихнула в бок товарку:

— Надо ж, бравый какой! Не узнать парня! И ладненький какой! А ты все: «Оболтус, оболтус!».

Ха! Бабушки-старушки в своем репертуаре. Не зря боится их порой даже участковый…

Я толкнул дверь подъезда и сразу вдохнул доносящийся откуда-то запах пекущегося пирога с капустой.

Все было как тогда… Деревянные почтовые ящики на стенах. Перила, на которых я вовсю катался, будучи мелким. Консервные банки-пепельницы на подоконниках. Надписи на стенах: «Коля + Света = любовь», «Кравцов из двадцать третьей квартиры — баран!»…

Вот они, «социальные сети» семидесятых.

Я поднялся по лестнице на самый верх и, поковырявшись ключами в замке, отпер дверь.

Летом 2012-го мы с бывшей женой разъехались, оставив попытки склеить давно разбившуюся о быт любовную лодку. Ольга с семнадцатилетним сыном Витькой осталась в нашей двушке на «Гражданке». Бывшая не особо горевала. Напротив, радовалась, что избавилась наконец от «вечно пропадающего на работе» мужа.

Витек отнесся с пониманием. Ему вообще было не до родительских ссор. Парень готовился через год штурмовать двери мединститута. Ну а я, устав от бесконечных ссор, скандалов и выяснений, что я и кому был должен, и чью молодость сгубил, вернулся в родительский дом и начал обустраивать свой нехитрый холостяцкий быт.

Комната мне в наследство досталась самая что ни на есть расписная — целых двадцать семь квадратов. Побольше, чем некоторые квартиры-студии в Мурино. Высоченные потолки, огромные деревянные рамы, лепнина — правда, кое-где облупившаяся — и даже камин в углу. Только нерабочий.

Руки у меня растут откуда надо. И физической работы я никогда не чурался. А посему я довольно быстро из жилья, которое квартиранты-студенты маленько изгваздали за несколько лет, соорудил вполне приличную комнатку. Там подмазал, тут подкрасил в свободное от службы время. Даже прихожую подлатал.

И собственноручно собрал книжные шкафы в комнате, где расставил любимые с детства книги писателей-маринистов: и «Одиссею капитана Блада» Саббатини, и «Водителей фрегатов» Чуковского, и «Жизнь адмирала Нахимова» — старенькую, потертую синюю книжку Зонина, изданную еще в пятидесятых. Ее я прочитал одной из первых. А еще — «Мальчишки в бескозырках» Иванова.

И много-много других.

А теперь даже не верилось, что в последний раз я был тут всего несколько дней назад.

2013-й год остался далеко, далеко… впереди. Вместе с майором Молотовым. А я, Антоха, нахимовец в увольнении, стоял в прихожей большой советской коммуналки на восемь семей.

Все было, как тогда, в 1978-м, когда я, отчисленный, вместе с вещмешком понуро приплелся домой с вокзала.

Длинный, как туннель, коридор. На стенах — тазы, авоськи, сумки… Вдоль стен в рядок выстроились старые велосипеды. Этот, трехколесный, совсем маленький, принадлежит моему мелкому соседу Степке, живущему в комнате у самой кухни. Второй, побольше, «Школьник» — пятикласснику Вовке.

А вот и старая детская коляска. Притулилась в уголке, чтоб никому не мешать. Я уж и запамятовал, чья она сейчас. За этим девайсом у нас вообще очередь стояла. Сначала крохотную Маринку из второго подъезда на ней катали, потом она к Вовке перешла, а потом уж и к маленькому Степке…

Степке уж, дай памяти, года четыре стукнуло. В сад пошел. Стало быть, сейчас у коляски новый «хозяин», помельче. Обычное советское дело — многочисленный переход вещей из рук в руки.

В прихожей стояла обувная полочка, на которой были свалены десятка два чьих-то тапочек. А еще — обшарпанная тумбочка с тяжелым черным дисковым телефоном. Рядом — пухлая записная книжка. А на стене — приколотый булавкой пожелтевший листок с номерами аварийки, домоуправления и прочих нужных служб.

— Антошка! — окликнули вдруг меня, пока я, скинув свои начищенные «хромачи», аккуратно ставил их рядом с заполненной доверху обувной полкой.

Я обернулся.

В прихожую выплыла сухонькая, сморщенная старушка.

— Ты ли это, Антошка? — сурово поправив на переносице большие очки в роговой оправе, вопросила пожилая дама.

Голос у нее был поставлен отлично, будто у диктора на телевидении. А в этих очках она походила на большую суровую стрекозу.

— Я, Клавдия Матвеевна… — тепло улыбнувшись, ответил я. — Я, кто же еще?

Соседка моя. Бывшая школьная учительница. «Названная бабушка». Так я ее величал за глаза, когда вырос. Совсем маленьким я «Матвеевну» побаивался из-за ее строгости. Даже как-то дохлого мыша под дверь подкинул. А как подрос, полюбил.

Как же давно я не видел ее! Да и всех остальных тоже!

Всю свою жизнь Клавдия Матвеевна прожила в квартире на пятой линии. Кажется, еще в тридцатых сюда заехала. Строгая, но справедливая дама со временем стала у нас кем-то вроде старшей по квартире.

Должность, конечно, вымышленная. А вот власть у тети Клавы была вполне реальной. А все потому что она жила тут дольше всех. И теперешних тридцати — и сорокалетних дядь и теть она еще в ванной голышом купала. А то и по пятой точке могла надавать за непослушание. Разумеется, с согласия родителей, вечно пропадающих на работе.

Мне всегда казалось, что на этой худенькой, сморщенной женщине держится весь порядок в квартире. Именно благодаря ей вовремя подавались показания счетчиков, а сантехники из службы быта приходили трезвыми, всегда здоровались и делали свою работу идеально. Никто из квартирной малышни никогда не выбегал на улицу без шапки…

Так оно, в общем-то, и было.

— Неужто на побывку тебя отпустили? — все так же сурово вопросила «старшая по квартире». И пошутила: — Ну, раз в форме, значит, не вытурили!

— Так точно, Клавдия Матвеевна! — бодро отрапортовал я, вытянувшись в струнку. — Отпустили в увольнение!

Конечно, не вытурили. Уж теперь-то у меня мозгов побольше! И прежних ошибок я не допущу.

— Хорошо, что отпустили! — благосклонно кивнула дама. — Значит, заслужил!

И сдержанно добавила:

— Я там чайный гриб вам отщипнула. На столе стоит. И банки ваши там же, из-под варенья. Матери с бабушкой напомни, пусть показания счетчиков снимут. Мне до двадцать пятого числа подать надо.

— Хорошо, спасибо! — кивнул я и едва сдержал улыбку, не в силах справиться с очередным приступом ностальгии.

Вот она — еще одна советская коммунальная привычка. Испек пирожки — поделись с соседями. Вырос чайный гриб — не жмотись, раздербань на всех. Делаешь в большой тяжелой форме орешки со сгущенкой — само собой, пройдись по комнатам, отсыпь соседям от щедрот… А уж коли повезло отведать соседского варенья — банку обязательно помой и верни.

— Показания я, Клавдия Матвеевна, сам сниму, не переживайте! — добавил я, оглядывая себя в зеркало и одергивая форму. — Там к счетчикам лезть высоко! Маме с бабушкой неудобно, они роста маленького. А мне даже на лестницу залезать не надо! Не волнуйтесь. Все запишу, как надо!

— Хорошо! — снова сдержанно кивнула соседка и, горделиво держа осанку, удалилась в комнату. — Только не забудь!

Тут во входной двери заворочался ключ. А через секунду в проем просунулась вихрастая головенка.

— О! Здорово, Тоха! — воскликнул ее обладатель. — Какой ты стал! Военный, здоровенный! Я тебя и не узнал поначалу!

— И тебе не хворать! — улыбнулся я, узнав соседа, двенадцатилетнего Вовку. — Не узнал — значит, богатым буду. Это хорошо. Как жизнь молодая, Вован?

— Бьет ключом! — бодро ответил парень, вваливаясь в хату и потирая на лбу свеженькую шишку.

— Неужто по лбу?

— А? Да не! — рассмеялся юный сосед, поняв, на что я намекаю. Потер шишку, поморщился и пояснил: — Это я с велика навернулся! Кстати, Тоха, ты не знаешь случаем, как можно «дэшник» на велик придербанить?

— Чего придербанить?

— Ну… — замялся пионер, — моторчик, «дэшник». «Д-6» то бишь.

А! Понял, о чем мне втолковывает это юное вихрастое создание!

Как раз в это время, где-то в конце семидесятых, наш район, уж не знаю почему, охватила эпидемия строительства велосипедов с моторчиком. Система была, прям скажем, не очень надежная. Постоянно что-нибудь отваливалось, что-то приходилось настраивать. Помню, как сейчас: «звездочка» там едва ли не проволокой крепилась к спицам заднего колеса велосипеда. А может, проволокой и крепилась…

Стало быть, и мой сосед Вовка, у которого с рождения была склонность к экспериментам, решил попробовать модернизировать свой «Школьник». С Вовки станется: он еще, будучи детсадовцем, решил «полетать» с гаражей, приделав к спине самодельные крылья. Хорошо хоть обошлось — только руку вывихнул да пару пальцев на ноге сломал.

Опасно доверять идею с моторчиком таким, как Вован. С него, пожалуй, станется ломануться потом с горки на этом велике. Надо б его тормознуть чуток. А то, чего доброго, пропашет землю носом. И зубы там же оставит. А они уже, чай, у него не молочные. Новые не вырастут.

Так что пусть лучше юный Кулибин под чьим-нибудь присмотром экспериментирует.

— Ты, Вован, обожди с моторчиком! — посоветовал ему я. — В одиночку такое дело обтяпать трудно. Ты лучше знаешь что? — я вырвал из лежащей на тумбочке чистый листок и, взяв карандаш, накарябал несколько цифр, — корешу моему набери, Гришке. Он в этом деле сечет. Технарь по призванию. Не зря в радиотехникуме учится. Скажи, что от меня, и он поможет. А без него не вздумай к велику с мотором лезть. Понял?

— Ладно, — улыбнулся пионер.

И, дернув дверь, скрылся у себя в комнате.

А я, довольный тем, что пристроил юного экспериментатора в хорошие руки, потопал в нашу с мамой и бабушкой большую комнату — туда, откуда уже давно доносился изумительный запах свежей шарлотки.

— Вот он!

— Явился, не запылился!

Меня приветствовали сразу несколько голосов.

— Привет, мам! — сглотнув, хрипло сказал я. — Привет, бабуль!

Вот они. Мои любимые женщины. Живые и здоровые. Те, кого я не видел… да, почитай, уже лет десять.

Мама в своем любимом праздничном синем платье с блестками. Волосы на бигуди накрутила. И бабуля, совсем еще даже не старая и без палочки, приоделась ради внука, впервые пришедшего в увольнение. Вон даже бирку с новой кофты снять забыла.

— Ну садись, адмирал! — гаркнула глуховатая бабуля. И не удержалась, чтоб не попенять: — А с гостями-то поздороваться забыл!

Да не забыл я. Просто очень уж рад был видеть своих родных. Вот и оторваться не мог.

Крепко обнял обеих женщин и только потом обратил внимание на других присутствующих.

— Привет, Антон! — смущенно улыбнулась Зойка, накручивая золотистый локон.

Соседка моя. Только не по квартире, а по подъезду. Живет двумя этажами ниже. Звонкая, веселая, говорливая. Младше меня на полгода. Этакая «пацанка», но в хорошем смысле. Настоящий друг.

С Зойкой Лаптевой мы с рождения знакомы. И куличики вместе лепили в песочнице, и в «казаки-разбойники» играли, и даже воробья хоронили. А еще она, как верный товарищ, стояла на стреме, когда я в первый раз в жизни попробовал курить за гаражами.

Тогда советские граждане редко меняли место жительства. Только если с кем-то менялись, получали новую работу в другом городе или же наконец дожидались долгожданного расселения коммунальных квартир. А так — где родился, там и пригодился. Некоторые и вовсе, как наша Клавдия Матвеевна, по восемьдесят лет в одной квартире жили.

Вот и были соседи друг другу кем-то вроде родственников. Без них праздник — не праздник. Даже если это первое увольнение сына/внука.

— Привет-привет! — по-свойски улыбнулся я ей, как старой знакомой. — Как дела, Зойка? Замуж еще не вышла?

— Да вот думаю, кто возьмет… — звонко расхохоталась красавица. И повернулась к сидящей рядом даме: — Да, мам?

— И Вам здравствуйте, — вежливо кивнул я Зойкиной маме, тете Рите. И вопросительно поглядел на маму с бабулей: — Ну что, приступим? Али еще кого ждем?