— В общем, пацаны, я однажды предложение девчонке делал! — пошел я с козырей.

Предложение — это круто. Это — по-мужски. Это не какие-то там тайные поцелуи с пионервожатой. Точнее, с ее фотографией.

— Свистишь! — воскликнул Шаров.

— Свистит судья на футболе! — авторитетно заявил я. — А я правду говорю!

Пацаны, кажись, поверили.

— И че? — сглотнув, громким шепотом выпалил Ромка Черепанов. — Прямо с родителями знакомился?

— Конечно! — на голубом глазу подтвердил я. — Мы даже в гости друг к дружке ходили. Много раз.

— И прям целовались? — вовсю допытывался любопытный близнец.

— Конечно! — подтвердил я, усаживаясь поудобнее и натягивая повыше колючее одеяло. — Причем по-настоящему, а не как Мишка…

— И она согласилась?

— А то!

Я не врал ни секунды. Все так и было — и предложение, и согласие… И даже поцелуи в губы. Я и впрямь произнес заветные слова: «Прошу руки и сердца Вашей дочери!». В гостиной, перед родителями «невесты». И жениться всерьез собирался. Просто был там один важный нюанс, и пацаны его пока не знали.

— Вот это да! — ошалело пробормотал Марат. — Ни фига себе… Не рано ли? Тебе ж всего шестнадцать!

— А что такое, Ахметов? — невозмутимо спросил я. — Любви все возрасты покорны!

— И что? — приподнялся на локте Трофимов. — Прямо свадьба будет? Года через два?

— Не… — зевнул я. — До свадьбы дело не дошло.

— Да ну? — пацаны громко загудели. — Как это так?

— А она в другой садик перешла, — пояснил я без тени улыбки. — Ну вот и все. Прошла любовь, завяли помидоры…

Повисло молчание. А потом в кубрике разразился громкий хохот.

— Отставить! — всполошился старшина Ахметов. — Отставить!

Нахимовцы кое-как угомонились.

— Теперь Рома!

— Значит, так! — садясь на кровати, зашептал второй из близнецов. — У нас тогда в лагере День Нептуна должен был быть…

— Тс-с! — вдруг оборвал его Марат. — Стоп!

В коридоре послышались тяжелые шаги.

— Атас! Офицер-воспитатель! По койкам! — скомандовал Марат. — И чтоб ни звука мне! Сопеть в две дырочки! А победителя завтра определим!

— Ну что, Колян? — придирчиво оглядывая себя в зеркало, напомнил следующим утром после зарядки старшина Ахметов. — Я предлагаю твой кулек «Кара-кума» отдать Зяблику. Считаю, заслужил он подкрепиться сладким. Хотя хохма Молотова мне тоже очень даже понравилась. Есть желающие возразить?

Желающих возразить не было. Другие нахимовцы вчера ночью так сильно впечатлились рассказом Зяблика о падении с двух метров мордой вниз, что готовы были ему без разговоров отдать приз.

— Значит, единогласно! — довольно подытожил старшина Ахметов. И, одернув на себе идеально сидящую форму, скомандовал: — Давай приз, «Трофим»! Кстати, надеюсь, ты, Санек, поделишься…

— Само собой! — отозвался Сашка.

Скромный и вечно зажатый бабушкин внук был доволен не столько призом, сколько самим фактом неожиданной победы.

Колян послушно кивнул и деловито полез в свою тумбочку. А потом замер.

— Ты чего там застрял? — нахмурился кто-то из Черепановых.

— Парни… — Колян вынырнул назад с растерянной физиономией. — Нету. Пусто. Я же точно помню, клал в тумбочку целый кулек! На верхнюю полку. Мамка мне перед отъездом прямо на вокзале в сумку сунула!

Повисло тяжелое, гнетущее молчание. А потом кое-кто из пацанов недовольно присвистнул.

— Да-а… Развели нас, пацаны… Как пиво на вокзале.

— Вот придурок!

— Баклан! — в один голос выпалили близнецы Черепановы.

А один из них, кажется, Ромка, добавил:

— Вот ты трепло, «Трофим»! Сказочник омский! А я тебе поверил!

— Да были ж конфеты, честное слово! — под гнетом ругательств оправдывался красный как рак Колян. — Были! Я не вру, пацаны! Ну зачем мне вас обманывать?

Но мальчишки не удостоили его ответом. Хмыкнули, пожали плечами и молча разошлись. А Леня Шаров на выходе и вовсе пихнул «Трофима» плечом и процедил: «Придурок!».

— А я, признаться, был о тебе лучшего мнения, Трофимов, — процедил старшина, с неприязнью глядя на омича. — Это ж надо — подбить пацанов на конкурс, а потом какой-то вшивый кулек конфет зажать! Ладно. Фиг с тобой!

И сухо бросил оставшимся:

— Пошли в училище! Сегодня у нас первым лит-ра!

— Класс, смирно! — раздалась зычная команда.

Все «питоны», то есть воспитанники, и я в том числе, мгновенно подскочили, громыхая стульями.

В дверном проеме появилась высоченная, худая дама в длинном платье. Ее профиль сразу же мне напомнил Ахматову. Тот же нос с горбинкой. Такая же горделивая стать, тонкие руки… Это называется «порода». Такие люди всегда и всюду держатся с достоинством. Что бы ни случилось.

— Товарищ преподаватель! — бодро отчеканил Марат. — Двадцать третий класс на урок литературы собран. Старшина класса, вице-старшина второй статьи Ахметов.

— Отсутствующие есть? — строго спросила дама, кладя на стол журнал.

— Отсутствуют нахимовцы Шаров и Черепанов! — отрапортовал Ахметов.

— Причина? — все так же строго уточнила учительница.

— Они в наряде по камбузу!

— Садитесь! — милостиво кивнула «Ахматова». И важно представилась: — Меня зовут Елена Александровна. Фамилия моя Осинская. Я буду преподавать у вас русскую литературу…

— Слышь, Молотов, — вдруг пихнул меня сзади один из близнецов, вроде Мишка.

— Слышу, пока не жалуюсь! — едва слышно ответил я.

Я сразу определил: на уроках у «Ахматовой» лучше языком не трепать. Она по строгости едва ли уступит нашему преподавателю алгебры Нестору Гавриловичу по прозвищу «Синичка».

— Как насчет сегодня ночью этому жадине «темную» устроить? — шепотом предложил Черепанов.

— Какому жадине?

— Да этому, — Мишка дернул острым подбородком в сторону Трофимова.

Дела…

Разбитной, веселый, бойкий парень, душа компании, в одночасье был подвергнут остракизму. Даже сидящий рядом с ним миролюбивый Вадик Соколов будто бы невзначай отодвинулся подальше, всем своим видом показывая: «Не, не, мужики! Я не с ним!».

— Тормозни! — шепнул я, не поворачиваясь.

— Ч-чего? — не ожидавший такого ответа близнец даже заикаться начал.

— Того! — все так же, не поворачиваясь, бросил я. И добавил: — Охолонись! Колян сказал, что конфеты были. Стало быть, кто-то их спер. И пока не доказано обратное, Колян не виновен. Точка. А хочешь кулаки почесать — запишись в секцию бокса.

Мишка открыл было рот, желая поспорить, но тут раздался резкий окрик:

— Нахимовец! Нахимовец за третьей партой!

Близнец поднялся:

— Я!

— Представьтесь, разговорчивый нахимовец! — велела Осинская.

— Нахимовец Черепанов! — одернув фланку, бодро отрапортовал Мишка.

— Вы же в наряде! — недоуменно подняв изящную тонкую бровь, удивилась учительница.

— В наряде мой брат Роман! — пояснил близнец.

— Хорошо… А скажите-ка, нахимовец Черепанов, — вдруг спросила Осинская, — какие качества мужчины вы считаете лучшими?

Мишка, застигнутый вопросом врасплох, потупился. А потом, кинув на Трофимова взгляд, полный неприязни, вдруг выпалил:

— Честность!

— А еще?

— Еще… верность дружбе!

— Отлично, нахимовец, отлично… — внезапно ласково и тепло улыбнулась строгая Елена Александровна. — А скажите-ка классу, нахимовец Черепанов, какой герой из русской литературы, на Ваш взгляд, хорошо демонстрирует эти качества?

— Ну-у… — замялся парень. Он явно не рассчитывал, что ему устроят опрос, да еще перед всем классом. — Наверное… Наверное, Петр Гринев в «Капитанской дочке»! Настоящий мужчина!

— И какие же качества демонстрирует нам этот настоящий мужчина? — тонкие губы Осинской снова тронула улыбка.

— Хранит верность присяге, не идет на службу к Пугачеву… Не боится дуэли… — бодро отчеканил Мишка. — А еще, — тут близнец снова метнул взглядом молнии в Трофимова, — он не жадный! Взял и отдал свой тулуп бродяге!

Колян покраснел, хоть и был невиновен. Он явно уловил тонкий намек однокурсника. Уши его сравнялись по цвету со знаменем, висящим в классе.

— Интересный ход мысли, — улыбнулась Елена Александровна.

И, пристально посмотрев на Мишку, сразу задала следующий вопрос:

— А кто из героев, по-Вашему, является антиподом настоящего мужчины? Можно из любого произведения. Как Вам угодно.

Мишка снова замялся. Думал почти полминуты, нервно теребя ремень. А потом вдруг выдал:

— «Ромашка»!

— Какая еще ромашка?

— Ромашов… Из книги «Два капитана»!

— А! «Ромашка»… Миша Ромашов. Ваш тезка. Интересный пример… — согласилась Осинская. — А что именно Вам не нравится в Ромашове?

— Ну как же? — сбивчиво начал Мишка. — Он же просто козел!

— Нахимовец! — одернула его строгая учительница. — Выбирайте выражения!

— То есть, — мигом поправился Черепанов, я хотел сказать, что он просто отвратительный, мерзкий человек. И как друг он вообще никакой!

— Например?

— Да масса примеров! — горячился близнец, поначалу запинавшийся. — Девушку, Катю Татаринову, отбить пытался у Сани Григорьева. Доносы на него клепал! А еще… А еще этот подлец галстук под залог давал поносить! Ну не мразь ли?

— Нахимовец! — сурово покачав головой, снова осадила близнеца Елена Александровна.

— Прошу прощения! — поправился Мишка. И, все так же с ненавистью глядя на Коляна, сказал, почти не скрывая намека: — В общем, я считаю, что человек, который себя так ведет, недостоин дружбы. И мужчина из него никакой!

— Садитесь, нахимовец! — выслушав пламенную речь, улыбнулась Осинская. — Хоть я и не приемлю подобные выражения, однако в целом с Вами абсолютно согласна. Вам пять! За честность и смелость мышления!

Поставила отметку в журнале и, взмахнув полой юбки, подошла к доске.

— Тема нашего сегодняшнего урока: «Мужество защитников отечества в русской литературе»…

Довольный Мишка плюхнулся на место и вытянул ноги под партой.

А вот Коляну не свезло.

На других уроках в училище ему сегодня тоже было не сладко. На алгебре Костик Зубарев, из которого обычно слова было не выдавить, кинул ему что-то очень хлесткое и колкое. А на уроке английского «Трофима» кто-то послал по-заморски. Даже я, почти не владеющий английским, понял, о чем речь. Благо из-за внезапно хлопнувшей от сквозняка рамы учительница Клавдия Андреевна не слышала отборного ругательства.

А на физподготовке бедный парень так и вовсе чуть не подрался с Мишкой Черепановым. Тот почему-то во что бы то ни стало вознамерился «уничтожить» Трофимова.

Я знал, кто ночью слямзил у «Трофима» кулек конфет. Точно знал. Потому что еще утром в умывальнике тайком увидел, как из кармана у воришки вывалились фантики и бумажный обрывок кулька с фамилией Коляна. Мама, видать, подписала перед тем, как сунуть сыну в сумку.

Воровато оглядываясь, пацан быстро запихал все обратно. Но было поздно.

Я не спешил сразу выкладывать все карты. Решил все-таки дать воришке шанс.

— Лучше признайся! — посоветовал я ему, когда мы в умывальнике остались одни. — А то хуже будет. Срок тебе до вечера.

Тот лишь недоверчиво хмыкнул. «Не боюсь, мол, тебя».

Зря.

Я твердо решил: ни за что не допущу, чтобы честный, добрый рубаха-парень Трофимов стал в классе изгоем.

— Голимый какой-то сегодня плов! — скривился за ужином нахимовец Клячкин.

— Плов как плов! — пожал плечами Вадик Соколов. — Мне даже очень нравится.

— Раз тебе нравится, значит, ты, Соколов, есть нормально не привык, хоть и в Москве живешь, — хмыкнул Клячкин. — Может, хоть с солью нормально зайдет. — И привычным барским тоном бросил: — Эй, кто там поближе? Молотов! Передай-ка соль!

— Соль? — почти ласково переспросил я. — А пожалуйста!

Быстро сунул руку в карман штанов сидящего рядом Клячкина и… плюхнул ему прямо в тарелку три фантика из-под «Кара-Кума» и обрывок кулька с фамилией «Трофимов».

Пацаны за столом замерли.

Они поняли все.

— Ешь, Клячкин! — невозмутимо пробасил я. Совсем как тогда, в лагере на Карельском перешейке. — Ешь! Наедайся!

Пацаны за столом замерли с открытыми ртами. Ложки с пловом зависли в воздухе. Будто кто-то на секунду остановил кадр фильма.

Пойманный с поличным Клячкин осекся. С его морды мигом сползла привычная барская спесь.

— Ах ты ж крыса… — сквозь зубы процедил старшина Ахметов, глядя на фантики и бумажку с фамилией.

Интеллигент Вадик Соколов лишь поправил очки и покачал головой. Костя Зубарев кинул виноватый взгляд на Трофимова и чуток пихнул его плечом. «Не сердись, мол, косяк вышел…»

«Трофим» в ответ лишь злобно дернулся.

— Слышь, Колян… — виновато шепнул Зубарев. — Ну! Не злись! Ошибочка вышла. Хочешь мой компот?

Парень, чья гордость была дичайшим образом задета, промолчал. А я, кажется, понял, куда он мысленно посоветовал Костику засунуть свой компот.

Молчал и Мишка Черепанов, понявший, что о-очень сильно облажался. Даже глаз на невиновного поднять не посмел. Только, пытаясь загладить вину, стыдливо пододвинул к Трофимову свою тарелку плова, к которой так и не успел притронуться.

— Да пошел ты! — прошипел Колян. Принимать угощение он не собирался.

И поделом. А я ведь предупреждал Мишку.

— Значит, так! — чуть слышно скомандовал Марат. — Как начнется личное время, всем участникам конфликта собраться в умывальнике. Черепанов, Трофимов, Зубарев — быть обязательно! Я тоже буду. И ты, Клячкин! Попробуй только не приди! Остальные — по желанию.

Пойманный с поличным виновник уже справился со смущением. Отодвинул от себя тарелку плова, усыпанную фантиками, и потянулся к компоту.

Да… Таким, как Клячкин, походу, все нипочем. Будто с гуся вода.

— Работаем ложками! — скомандовал старшина Ахметов, заметив, что дежурный офицер-воспитатель уже недовольно посматривает на наш стол. Того и гляди — словим замечание. А то и в «Кондуит» запишут.

В установленное время в умывальнике собрались все, кого назвали.

Пришли все. Все, кроме Клячкина, что, в общем-то, было ожидаемо.

Позже всех заявился Колян. Молча оперся об умывальник и скрестил руки на груди.

— Ну? — обиженно буркнул он. — Чего звали? Что еще на меня хотите повесить? Кражу котлет из столовой? Али часы у кого-то увели? Говорю сразу: я тут ни причем.

— Начнем! — велел Ахметов, не обращая внимание на его обиженное бухтение. — Черепанов! Миша! Ты больше всех выступал, тебе и первому слово! Не прячься там, выходи!

Мишка пугливо дернулся. Сделав над собой усилие, вышел из-за спин товарищей, набрался смелости и, откашлявшись, промямлил:

— Колян! Я был неправ. Погорячился и наговорил лишнего. Я баран.

И протянул руку:

— Ну? Дай краба!

«Трофимов» молчал, делая вид, что не замечает протянутой руки.

— Ну хочешь, вмажь мне! — близнец, поняв, что обычное «дай краба» не сработало, предпринял еще одну, отчаянную попытку. — По-вашему, по-сибирски! Хочешь? Чес-слово, даже защищаться не буду!

— Свистишь, — все так же скрестив руки на груди, наконец разжал губы сибиряк. — Как бы не так. Вы двое всегда гуртом держитесь. Как Шерочка с Машерочкой. Я тебя сейчас отоварю, а ночью, когда усну, вы с Ромкой от меня мокрого места не оставите.

— Ни фига! — подорвался близнец. — Сам виноват, сам и отвечать буду. Слово даю! Ну! Давай! Бей! Вот, видишь, даже не защищаюсь!

Здоровяк Колян хмыкнул. А потом неожиданно занес над головой близнеца крепкий кулачище.

Пацаны присвистнули.

Мишка зажмурился. Но защищаться не стал. Так и стоял, опустив руки.

Детдомовец Димка Полозов, стоявший рядом со мной, дернулся. Видимо, с чего-то решил, что может перешибить своей тонкой ручонкой кулак Трофимова размером с дыню.

— Стой! — тормознул я его, схватив за руку. — Не лезь! Сами разберутся.

— Хоп! — воскликнул вдруг Колян, совсем легонько смазав Черепанова по затылку. — Получи гранату! Ну? Доволен?

Парни рассмеялись. Удовлетворенный «местью» Трофимов и Мишка Черепанов пожали друг другу руки.

Народ одобрительно загудел.

— Ну вот и все! Было бы из-за чего ругаться!

— Стоп! — поднял руку Ахметов. — Не все еще! Теперь ты, Зубарев! Ждем!

Хмурый, черноволосый, похожий на ворона Костик отлепился от умывальника и нехотя подошел к Коляну.

— Был неправ, — коротко ответил он. — Признаю.

На этот раз несправедливо подверженный остракизму Трофимов артачиться не стал. Сразу сменил гнев на милость. Пацаны помирились.

— Ну? — бодро потер руки Мишка. — Все, предлагаю конфликт считать исчерпанным! Раз мы все замяли, и доброе имя нашего омича восстановлено, айда во двор, мяч покидаем! Я у пацанов из первой роты одолжил. Ну? Кто со мной?

— Не замяли! — вдруг подал голос Димка Полозов. — Погоди ты с мячом! Успеем еще покидать. Клячкин где?

— Его к начальнику училища вызвали! — пояснил Марат.

— «К начальнику вызвали», — недовольно пробормотал Димка. — Зуб даю, сам к дяде напросился, чай попить да про маму с папой поболтать… Ловко наш Клячкин слился. И причину придумал — не подкопаешься! У нас бы детдоме за такие пенки с конфетами гланды вырвали! И без наркоза!

— Не нуди, Полозов! — по-простецки попросил детдомовца Ахметов. — У самого кошки на душе скребут. И да, Колян! — он повернулся к Трофимову. — Я больше всех виноват! Как старшина, должен был сначала разобраться, что к чему.

Колян кивнул и первым протянул старшине руку.

— Проехали, — миролюбиво ответил он. И, нахмурившись, добавил: — А вот с этим субчиком что-то надо делать… Чем дольше я его знаю, тем больше мне кажется, что «темная» — не такая уж и плохая идея.

— Забудь! — я сразу пресек эту идею. — И вы все забудьте.

— Почему это? — вскинулся простодушный сибиряк. У него теперь к Клячкину были личные счеты.

— Потому это, — коротко ответил я. — Знаешь, к чему это приведет?

— Ну и к чему же?

— В лучшем случае — всех, кто в «темной» участвовал, просто вытурят. Клячкин мигом к дядьке-адмиралу с жалобами метнется. Можете не сомневаться. В худшем — мамочка его обежит всех знакомых врачей и постарается нарисовать сыночку какой-нибудь вред здоровью. Средней тяжести, например. И вот тогда у вас, ребятки, будут реальные неприятности. В колонию для несовершеннолетних, надеюсь, ехать никто не хочет?

— А «Молот» прав, — вынужден был признать Марат. — Я как-то сразу не допер, что мы уже не в школе. Пацаны, прошу всех не забывать: детство кончилось. Про махач портфелями на переменке можно забыть. Раз у нас теперь взрослые проблемы, то и решать их надо по-взрослому.

— И как же? — не унимался Колян, жаждущий справедливости. — Как будем решать взрослую проблему с Клячкиным?

— Жить дальше, — цыкнув, вздохнул старшина. — Учиться. Притираться друг ко другу. Становиться единым коллективом. Там видно будет, что с Клячкиным делать. А сейчас у нас, пацаны, есть одна задача: попасть в увольнение в ближайшую субботу. Все, баста! Готовимся к вечерней поверке!

Задачу попасть в увольнение выполнили почти все. Из «наших» заветные увольнительные не получили только четверо. Двое — по уважительной причине. Леню Шарова поставили в наряд по камбузу. Вадик Соколов заступил дневальным.

А вот братцы Черепановы остались куковать в училище по своей вине. Один схлопотал аж два «лебедя» по алгебре, а другой получил наряд вне очереди за разговорчики в строю.

Нахимовцы преобразились до неузнаваемости. Хоть сейчас на парад на день Военно-морского флота! Фланки и гюйсы наглажены до хруста, брюки — тоже. Вычищенные бляхи блестят на солнце, как новенькие рубли… Ненавистные «гады» оставлены в училище. А вместо них надеты другие ботинки — «хромачи». И натерты так, что в них отражается ленинградское небо.

— Ну что, Саня? — уже на улице хлопнул я по плечу Сашку Зяблика. — Пойдем со мной в увал? А то что-то ты совсем одинокий морской бродяга. Айда в гости! Чаем тебя напою. Бабуля, небось, уже шарлотку испекла! А потом в кино двинем!

— Пойдем! — охотно согласился Зяблик.

Но вдруг, кинув куда-то взгляд, помрачнел.

— Только…

Я повернул голову и сразу понял — капец Сашкиному увольнению!