— Здоров, «Молот»!

— Ну ничего себе ты вымахал! Четко!

— А важный-то какой! Прям адмирал, ни дать ни взять!

Вон, значит, кто меня ждет! Не соврал Полозов!

Я улыбался во все тридцать два. Как же здоровски было снова увидеть «своих» школьных друзей!

Вон они, стоят за забором, скалятся. Пришли навестить меня в первый учебный день. Прямо с «Васьки» на Петроградку прикатили, как только в школе уроки закончились. Все мы жили в одном дворе и, как водится, учились в одной школе.

Рыжий, коренастый Лешка Баринов по прозвищу «Барин». Рубаха-парень, весельчак и балагур. И по совместительству мой одноклассник. Анекдотов у «Барина» на сто лет вперед припасено. Как ни встретимся, так он начнет: «В общем, слушай, „Молот“! Приказал как-то царь русскому, поляку и немцу…»

Сема Костеренко, он же «Костыль», он же «Каланча». Белобрысый, долговязый и молчаливый. Отличник и ходячая энциклопедия. Тоже мой бывший одноклассник.

А вот и Гришка Маслаков. «Мосол» — так мы его еще с садика звали. Черноволосый и смуглый. Он, в отличие от Семы и Лешки, моих одноклассников, учился на класс старше. А посему уж год как ушел со школьного двора под звуки нестареющего вальса и поступил в радиотехнический техникум.

Гришка у нас — технарь до мозга костей. Еще в четвертом классе парень сам собрал приемник на зависть всем пацанам в округе и получил почетную грамоту в радиокружке. А уж сколько канифоли «Мосол» переплавил и сколько деревянных столов дома пережег — сказать трудно!

— Ребзя! — искренне воскликнул я. — Как же я рад вас видеть!

Это была чистая правда. Ведь это в их мире мы в последний раз пересекались в мае, пока ребята по своим «Орленкам» да «Артекам» не разъехались. А в той, прошлой моей жизни я уж и не помню, когда виделся со старыми друзьями. Разбрелась наша старая компания с «Васьки». Развела нас жизнь, как шлюпки в море…

Гришку я видел, дай памяти, году этак в восьмом. Случайно с ним в метро пересеклись, на «Техноложке». Я тогда даже не сразу признал в полысевшем и пополневшем мужике в очках старого приятеля. Поболтали мы с «Мослом» пару минут, обменялись телефонами, договорились встретиться, да так и не встретились.

С «Костылем» мы тоже всего пару раз пересекались. Да и «Барина» я тысячу лет не видел. Развелся Лешка и укатил в столицу на ПМЖ. Так, списывались с ним изредка в соцсетях, поздравляли друг дружку с праздниками. Вот, собственно, и все. Канула в лету подростковая дружба.

А тут — вон он, Леха! Молодой, веселый и не унывающий. И с запасом анекдотов размером с цистерну. И двое других моих друзей рядом. Все в сборе!

— Ну ни фига себе тебя обрили! — воскликнул «Барин», сдвигая мне на лоб бескозырку. — Лысый, как картошка. Ну? Давай, «Молот», рассказывай! Мы все внимание!

— Что рассказывать-то, «Барин»? — поинтересовался я, возвращая головной убор на место. — Пока нечего. Я ж без году неделя в училище. Живем тут, на Пеньковой. А учимся в здании, которое у «Авроры». Ты, Леха, через месяцок меня спроси. Вот тогда точно будет что рассказать!

— Ой, да харэ отмазываться! Давай валяй, как вас тут на цепи водят! — усмехнулся приятель. — Слушай, у вас тут реально прям, как на зоне! Вы там, наверное, даже в гальюн строем ходите!

— С дуба рухнул, что ль, «Барин»? — поспешил я защитить уже успевшее стать родным училище. — Аль не проспался? Никто нас тут на цепи не водит. И в гальюн мы строем не ходим. Хорош заливать! Гоняют жестко, это да. Ну так я сам хотел, никто силком не тянул.

— И что, правда так просто в город выйти нельзя? — поправив очки, деловито поинтересовался Сема «Костыль».

— Правда нельзя! — подтвердил я. — Только в увольнении.

— А на каникулах?

— У нас нет каникул, Сема. Каникулы у вас, гражданских. У нас отпуск!

— А сколько учиться? — допытывался приятель.

— Два года, «Костыль»! Как и суворовцам…

— Капец! — искренне недоумевая, воскликнул «Барин». — Антоха, и нафига тебе это все? Два года плац полировать! Ты б лучше уж тогда восемнадцати лет дождался и в армию пошел!

— Раз пошел, значит, надо! — веско сказал я. — Отзынь! Ты ж сам знаешь, я не вчера решил!

— А тебе, «Молот», форма идет! — заметил третий приятель — Гришка. — Ты прямо будто повзрослел года на три. Рубашка прикольная. И воротник здоровский, с тремя полосками. Девки небось уже табунами за тобой ходят?

— Все в свое время, «Мосол»! — аккуратно съехал я с темы.

Личное — личным. Не привык я даже с лучшими друзьями девчонок обсуждать.

И поспешил поправить старого друга:

— Не рубашка только, «Мосол», а фланка. Не воротник, а гюйс. И полоски на нем не просто так. Вот ты, например, знаешь, в честь чего они?

— Откуда я знаю? — пожал плечами Гришка. — Это вон «Костыль» у нас — ходячая энциклопедия. Хоть прямо сейчас на «Что? Где? Когда?» отправляй. А я — парень простой, в «техане» учусь. Ну для красоты, наверное, придумали.

— И вовсе не для красоты, «Мосол»! — я важно поднял палец. — А очень даже символично. Три полоски на гюйсе сделаны в память о трех сражениях!

— Ни фига се… — протянул Гришка и потел кудрявый затылок перебинтованной ладонью. Опять, наверное, обжегся, когда детальки свои паял. — Ну ладно. Буду знать. Хотя так и не всосал, зачем это мне.

— Никита… — раздался откуда-то девичий голос. — А ты по мне скучал?

Я, краем уха продолжая слушать треп школьных друзей, повернулся.

Метрах в пяти от нас стояла парочка. Тот самый рослый нахимовец, который своими подмигиваниями девушке разозлил Костю Зубарева, и незнакомая девчушка лет шестнадцати. Маленькая, курносенькая, с рыжими косичками. Простая, но довольно симпатичная.

— Конечно, скучал! — беспечно ответил парень, жуя сорванную где-то травинку.

Соврал. Как пить дать, соврал. Уж я-то, опер, сразу это понял. Не скучал он ни секунды. Свистит, как дышит.

Девчонка смотрела на него, как на принца. Уж она-то точно скучала. К бабке не ходи. За версту видно: влюбилась по уши. Вон стоит, за рукавчик трогает. Надеется, что парень ее за руку возьмет. Но я сразу определил: Никите она — до фени.

Рослый, плечистый, подкачанный нахимовец явно привык к вниманию женщин. Смотрел на девушку, как на забавную вещицу, которая стоит дома на полочке, пылится, а по большому счету и нафиг не нужна.

— Тебе очень форма идет, Никита! — восхитилась рыженькая, нежно поглаживая парня по рукаву синей фланки.

Может, этот увалень все-таки раздуплится и возьмет наконец девчонку за руку?

Как бы не так.

— Она всем идет, — вальяжно ответил Никита, не вынимая рук из штанов.

— А почему ты мне не звонил? — спросила девчушка, глядя на нахимовца с нескрываемым восхищением.

— Я ж знал, что ты придешь, — равнодушно повел мощными плечами пацан. — Чего звонить?

Придурок, да и только! К нему девчонка фиг знает откуда на ночь глядя приперлась, чтоб только на любимого поглазеть. А он стоит, руки в брюки, ремень в руки… Обнял бы хоть!

И почему только девочки на таких западают? На тех, у кого гранитный камушек в груди.

— Никита, — девчонка наконец набралась смелости и сама взяла парня за запястье. — А ты в выходные в увольнение пойдешь?

— Наверное, — хмыкнул абсолютно равнодушный к ней парень. Но не отстранился. Просто молча смотрел, как девушка нежно держит его руку.

— А может, мы тогда в кино сходим? — обрадовалась малая.

— Не знаю, — дожевав травинку, наконец соизволил ответить шестнадцатилетний «Казанова». Высвободил руку и, пригладив и без того прилизанные волосы, добавил: — Может, и не отпустят еще…

— Ладно, — девчушка расстроилась, но вида не подавала. — Ты позвони мне, если отпустят! Я, наверное, пойду… Мама ждет!

— Я тоже пойду! — все так же равнодушно ответил Никита. — У меня вечерняя поверка скоро. Давай, пока!

Девчушка привстала на цыпочки и потянулась губами к его щеке. Привыкший к женскому вниманию нахимовец нехотя наклонился. Барышня нежно чмокнула возлюбленного. И, уходя, еще разок обернулась и с теплотой поглядела на его рослую фигуру.

А парень, совершенно не раздосадованный ее уходом, насвистывая, двинулся прочь.

Я снова повернулся к пацанам.

— Кстати… — будто невзначай спросил я. — А как там наши?

Я так и не привык, что учусь не в девятом классе, а двадцать третьем. По привычке называл старых одноклассников «нашими».

— Наши? — беспечно поковырял в ухе Гришка. — А че им сделается? Живут, не булькают. «Грин», то бишь Сенька Гришаев, волейболист наш, бриться начал. Пришел на линейку, а у самого вся морда в пластыре. У него ж руки не для бритвы, а для мяча предназначены. Вот и получил «люлей» от завуча. Тема Белькович, тихоня, тоже отличился. На алгебре на спор съел сразу три шоколадки. Весь сыпью покрылся, в медпункт топать пришлось. Жизнь кипит, короче.

— А девчонки?

— Ха! — бодро вклинился Лешка «Барин». — Девчонки! Бери выше, «Молот»! Это уж не девчонки! Это прямо дылды! Ленку Морозову помнишь? Из «Б» класса?

— Ну?

— Так вот! Была замухрышка замухрышкой, со скрипкой все семенила. А сегодня ее увидел, и чуть челюсть подбирать не пришлось! Ноги от ушей, фигурка, все дела… Подойти хотел, поздороваться, позвать ситро попить в автомате. Да куда там? К ней толпа десятиклассников выстроилась. А с уроков ее так и вовсе какой-то парень на мотоцикле забрал. Так-то!

Я улыбнулся. Знакомая ситуация. Сам, признаться, не узнал девчонок, когда пришел в школу в сентябре семьдесят восьмого… Словно нежданно-негаданно на конкурс красоты СССР попал. Не зря говорят, что советские девушки — самые красивые в мире!

— А Светка! Светка Борисова! — вмешался Гришка. — Клоп клопом была!

— А теперь?

— А теперь она меня на полголовы выше!

— А… — я очень хотел спросить еще об одной.

Но не успел.

— Нахимовец! — раздался недовольный окрик офицера-воспитателя Пименова. — Нахимовец! Я к кому обращаюсь?

— Я! — вытянулся я по струнке.

— Хватит трепаться! Вечерняя поверка! Бегом!

— Да, пацаны! — простонал, растянувшись на койке после отбоя, нахимовец Сашка Зяблик. — Я, кажись, все… Завтра не встану. Пусть меня в училище на БТР везут.

— С чего бы это? — удивился старшина Марат Ахметов. — Не встанешь — поднимут. За это, Зяблик, можешь не волноваться. Знаешь, как Нахимов говорил? «У моряка нет трудного или легкого пути, есть один — славный»! А вообще, чего это ты так рано сдулся? Вроде бы только учебный год начался. Да и лагерь позади. Должен уже привыкнуть!

У кого позади, а у кого и нет. Как-то там само собой сложилось, что и в той, и в этой жизни мне не довелось пройти курс юного моряка для нахимовцев в летнем лагере на Карельском перешейке. В прошлый раз меня выгнали на третий день пребывания, сразу после того, как я макнул наглого Женю Клячкина лицом в тарелку с горячей тушенкой. А в этот раз я попал в свое собственное шестнадцатилетнее тело перед самым началом учебного года.

Другие-то ребята — уже почти настоящие «морские волки». Многому обучены. Хоть и ноют иногда, а уже знают и как койку застилать, и как строем ходить, пусть и с мозолями, и как бляху и «гады» — то бишь жутко неудобные форменные ботинки — начищать. А пятидесятилетний майор полиции Молотов только несколько часов назад узнал, что он, оказывается, теперь — снова нахимовец.

Что ж… Придется мне, так сказать, в одно лицо освоить курс юного моряка. По отдельной программе и в кратчайшие сроки.

— Не знаю, не знаю… — садясь на кровать и потирая сбитые в кровь ноги, скривился Сашка. — Нахимову, конечно, виднее. Но если нас и завтра так гонять будут, то, кажется, мой путь — в санчасть… Я в последний раз так ноги сбивал, когда электрички отменили, и мы с бабулей пятнадцать километров до дачи пешком топали. Даже в лагере, кажется, не так гоняли.

— В лагере мы, Зяблик, считай, цветочки собирали, — будто неразумному первокласснику, жалующемуся на строгую училку, втолковывал однокурснику Марат. — А сейчас — все! Начнутся реальные трудности. Что поделать, если Пименов кровь из носу решил сделать наш класс лучшим по строевой подготовке! Не отстанет от нас, пока своего не добьется!

— Я вообще-то думал, пацаны, что по-другому все будет… — расстроенно протянул Сашка, рассматривая бурые кровоподтеки на костяшках ступней.

— Что ты, капитан Кук, нас сразу в морской поход поведешь? — поддел наивного парня один из братьев-близнецов, то ли Рома, то ли Миша.

Пока ни один из нас не научился различать братьев Черепановых. Да что там мы? Даже офицеры понятия не имели, кто из них кто.

— Ну не то что бы… — промямлил бабушкин внук.

— Да харэ уже ныть! — вмешался Вадик Соколов, поднимая голову с подушки. — Будь мужиком, Зяблик! Вон, смотри! Полозов тоже ноги стер, а не ноет! Ты не дома. Тут все равны. Поблажек никому не будет.

Конечно, не ноет. Полозов у нас — кремень. Жаловаться с рождения не привык. Первым разделся, сложил форму на тумбочке у кровати и нырнул в койку. Этому на первый взгляд тщедушному и простоватому пареньку, кажись, проще всего будет адаптироваться к жизни в казарме. Шестнадцать лет, проведенных в детдоме, его здорово закалили.

— И то верно, Вадик! — поддержал я Соколова. Протянул руку к своей тумбочке и нашарил там пачку пластыря. Кинул Зяблику и посоветовал: — На вот, Саня, заклей! А то завтра придется тебе сюда скорую помощь вызывать! И вот еще — перекись! Обработай, чтоб не загноилось ничего!

— Спасибо, Антоха… — обреченно вздохнув, кивнул Зяблик.

Поймал лейкопластырь, разодрал упаковку и, морщась от боли, начал обрабатывать лопнувшие мозоли.

— А я вот поддержу Зяблика! — вступил вдруг в беседу немногословный и вечно окающий вологжанин Леня Шаров. — В «гадах» наших и впрямь все ноги в кровь стереть можно! Я поэтому сразу их как следует копытным маслом смазал. «Старшаки» подсказали. Работает метод!

— Кстати, парни! — вдруг воскликнул один из близнецов. — А вы в курсе, что у нашего командира Пименова тетрадка есть особая? «Кондуит» называется.

— Какой такой кондуит? — заинтересованно переспросил я.

— Такой! — братец Черепанов важно поднял палец. — Блокнот особой важности. «Кондуит». Ну, помните, как у Кассиля? «Кондуит и Швамбрания»? Не читали разве? Тетрадка, куда он все наши косяки записывает! Кто в наряде спит, кто больше всех двоек получает, у кого «гады» не вычищены…

— Да ну! — не поверил я. — «Кондуит и Швамбранию» я, конечно, читал. Только враки это все, про Пименова! Нафига это ему? Будто у офицера-воспитателя других забот мало!

— Вот тебе и «да ну»! — обиделся близнец. — Я правду говорю, Антоха! Пацаны из первой роты сказали!

— А ведь и правда! — подал голос второй близнец. — Я как-то не обратил внимания поначалу, а сейчас, как Ромка сказал, вспомнил! Пименов еще в лагере с каким-то пухлым блокнотом ходил… Он в училище сколько лет служит уже? Лет десять? Вот, наверное, с того дня и ведет!

— Не верю! — упрямо возразил я. — Просто старшим «питонам» охота нас, «карасей», разводить. Традиция такая. Дембеля завсегда «духов» разводят. Что в армии, что в нахимовском, что в суворовском… Вот и придумали байку про блокнот. А ты, Черепанов, как желторотик, на удочку попался.

— Ш-ш! — шикнул на нас Марат. Он, как старшина класса, обязан был следить за дисциплиной. — Верю — не верю, а давайте тише трещать, мужики! Отбой все-таки. Не ровен час, дежурный офицер зайдет и всем пистонов выдаст! И мне в первую очередь. А я вообще-то в субботу в «увал» попасть хочу.

— А мне пацаны из другого класса сказали, — хихикнул близнец, — что во второй роте есть нахимовец один. Тоже все об «увалах» мечтает. Еще с первого курса только о них и говорит. У него даже кличка такая — «Увалень»!

— Парни! — вдруг громко шепнул сибиряк Колян Трофимов, лежащий на койке у окна. — У меня идейка есть!

— Какая? — зевнув, спросил я. — Не спать до утра? Знаешь, Трофим, так себе идея.

— Да не! — отмахнулся Колян. — Я не об этом. Короче! Ставлю кулек конфет «Кара-кум» тому, кто расскажет самую интересную историю! Только чур не про нахимовский лагерь! А то он у меня уже поперек горла стоит!

— А про обычный можно? — воодушевленно приподнялся на кровати Леня Шаров.

— Можно! Про что угодно! Даже не про лагерь!

— Валяй, Шаров! — милостиво разрешил старшина Марат Ахметов. И скомандовал: — Ты первый! А потом по очереди. По ходу расположения коек. Только чур не выдумывать! Правду говори!

— Обещаю говорить правду, только правду и ничего, кроме правды! — «окая», театральным шепотом начал Шаров. — В общем, так, пацаны! У нас под Вологдой лагерь был. Простой, без выкрутасов, но дисциплина — ух! Если на тихом часу не спишь или там ночью пастой кого намажешь, наказывали жестко. У вожатых это называлось «метод ботинка».

— Какого такого ботинка? — громко зевнул, спросил один из близнецов Черепановых.

— А вот такого! Самого обычного! Берется ботинок и кладется прямо посреди палаты. Разок отжался, встаешь, обходишь круг. Потом снова отжимаешься, только уже два раза, обходишь два круга. Потом три раза, и так далее.

— Жесть какая! — громко воскликнул интеллигентный москвич Вадик Соколов. — Это же… Это же прямо какое-то самоуправство! Я бы точно родителям написал. И пусть меня тряпкой считают! Плевать!

— Кому ты писать будешь, «Сокол»? — хмыкнул Ленька. — Этот лагерь в такой глуши! Три дня лесом, два дня полем! Мы пока туда ехали, автобус три раза заглох. А последние два километра так вообще пешком с чемоданами шли. Сломался наглухо. Ближайшая почта — километрах в двадцати. А пока письмецо до дома дойдет — уже смена закончится! И все твои жалобы-пописульки — коту под хвост!

— И что? — взволнованно спросил один из близнецов. — Тебя так наказывали?

— А то! — поежившись от ночной прохлады, признался Ленька. — И не только меня. Попались мы разок с корешем, когда на тихом часу на подоконнике в карты резались. А вожатый как раз мимо проходил. Палата-то у нас на первом этаже была! Вот и спалил нас в окно! В общем, по тридцать подходов нам выдали.

— И сделали?

— А куда мы денемся? Правда, кореш мой, Васька, уже после восьмого сдулся, а я только на пятнадцатом… Чес-слово, пацаны, ноги потом будто чугунные были. Я даже в нахимовском лагере так не уставал!

— Жесть жестянская, в общем… — резюмировал Марат. — Ладно, примем за истину, хоть и кажется мне, что ты, Шаров, малость преувеличиваешь. Или даже не малость. Теперь Черепанов, Миша! Чеши! Мы все внимание!

— Я Рома, — поправил Марата близнец.

— Ну Рома…

— Да нет, на самом деле я Миша… — осклабился Черепанов. — Я пошутил.

— Давай уже, Рома-Миша! — теряя терпение, рявкнул Ахметов. — А то очередь к следующему перейдет!

— Ладно, ладно… — улыбнулся весельчак. — Слушайте, короче, пацаны! Это в июне было, еще перед поступлением. Нас с Ромкой тоже в лагерь родоки отправили. А там вожатая одна была. Ну… — близнец быстрыми взмахами рук нарисовал в воздухе женскую фигуру. — Такая… ну, в общем, на эту, из «Кавказской пленницы» похожа. Наталью Варлей. Смугленькая, стройная…

— И че?

— В общем, все пацаны в нее в первый же день повлюблялись. Письма с признаниями писали, под дверь подсовывали. А один храбрости набрался и на последнем костре даже предложение сделал! Вот! Только все без толку. А вот кое-кому — тут Миша Черепанов важно выпятил грудь, — очень даже свезло!

— Фьють! — присвистнул Марат. — Да ладно! Брешешь небось?

— А вот и нет! — обиженно протянул Черепанов. — По правде все! Честное пионер… ой, честное комсомольское! Мы с ней перед самым отъездом целовались!

— Да ну? — громко удивился кто-то из пацанов.

Но бдительный старшина Ахметов тут же поднял руку.

— Цыц, кому сказано! — и снова повернулся к близнецу. — Ну и как ее звали?

— Ее? — запнулся вдруг тот. — Ну… Ирина… Михайловна…

— Точно брешешь! — почесывая ногу, констатировал проницательный Марат. — Раз не сразу вспомнил. Я так и думал. Что вожатая была — верю. А остальное — враки.

— Конечно, враки! — хихикнул из-под одеяла второй близнец, Ромка. — Ее вообще-то Ирина Петровна звали, а не Ирина Михайловна. Мишка ей стихи писал и цветочки под дверь складывал… Даже фотку у нее свистнул и каждый вечер перед сном зацеловывал. А она даже имени его не запомнила.

— Заткнись! — Мишка Черепанов покраснел как рак, и пихнул брата кулаком в тощее плечо.

— Хорош! — осадил обоих братьев старшина. — Значит, так: Мишке незачет за то, что насвистел. Попытка упущена. Следующий — Зяблик!

— Ну давай, Зяблик! — подначил робкого Сашку один из близнецов. — Валяй! Неужто тебя бабушка в лагерь отпустила?

— Не-а! — честно и бесхитростно признался Зяблик. — Не пустила. Я вообще в пионерском лагере ни разу не был. Я и в училище-то практически тайком от бабули поступил. А просто историю из жизни можно?

— Давай! — разрешили ребята.

— Короче, — завел свой рассказ нахимовец. — Решил я как-то, пацаны, зимой недельку от школы отдохнуть. Третья четверть, все дела… Достало все. В общем, я кусок грифеля съел, чтоб температура поднялась. Даже градусник чуть-чуть на батарее нагрел. И подмышки перцем натер. Все, как положено. Набил кое-как до тридцати восьми.

— Фига себе ты бунтарь! — присвистнул один из близнецов. — Зыко! Так стало быть, с тобой дружить можно? А я-то, Зяблик, думал поначалу, что ты совсем пропащий…

— В общем, — не обращая внимания на говорливого близнеца, продолжал Сашка, — мамка мне поверила. Говорит: «Ладно, Саша, сиди дома, только марш под одеяло! И ноги попарь!». Я, само собой, дождался, пока она уйдет, повалялся чуток, а потом оделся — и на улицу. По двору пошлялся, на коньках покатался… А потом скучно стало. Мои-то друзья все в школе чалятся! В первой половине дня во дворе одна мелюзга гуляет. Ни в снежки, ни в хоккей не поиграешь! В общем, решил я домой вернуться — и понимаю: дверь захлопнул, а ключи забыл!

— И че? — не понял прикола старшина Ахметов. — Вся история заключается в том, как ты мамку под дверью ждал?

— Да ты слушай! — воскликнул Зяблик. — Мы на первом этаже живем! И пару раз уже было такое, что кто-то из взрослых ключи забывал. Через окно потом лезли. Вот и я решил: почему бы и нет? Подтянулся — и вперед! Лезу, лезу, и вдруг чую: входная дверь хлопнула! Ну, я от испуга сорвался — и мордой в пол! С двух метров!

— Ни фига себе! — прошептал Ромка. — А кто пришел-то? Воры?

— Да какие воры! — вздохнул Зяблик. — Мамка с работы пораньше отпросилась. Ей соседка на работу позвонила, сказала, что в продуктовом у дома апельсины «выкинули». Вот она и побежала скорее очередь занимать. Одно радует: в школку я еще пару недель не ходил. И никаких выкрутасов ради этого устраивать не нужно было. Морда разбита, подозрение на сотрясение… Валялся в кровати, книжки читал и телек смотрел. Тот день до сих пор помню. И теперь жутко высоты боюсь!

«Выкинули апельсины», «занять очередь»… Как же это все знакомо!

Я был уверен: Зяблик правду говорит, в отличие от «свистуна» Мишки. Досталось ему и впрямь знатно. А посему есть все шансы на победу!

— М-да, ну и истории у вас! — констатировал я, закладывая руки за голову. — Кто отжимался, кто морду расквасил… Пацаны, да вам после таких нагрузок училище просто курортом показаться должно!

— А ты-то че молчишь, Молотов? — подал голос Трофимов. — Твоя очередь! Рассказывай давай, а то конфеты кому другому достанутся!

Тэк-с… Приплыли.

А что рассказывать-то?

Не про развод же. И не про то, как бывшая жена меня кошмарила жалобами на сына-подростка. Не про вечные придирки полковника Клячкина, который сейчас, к слову, сопит под одеялом тут, в кубрике. И вовсе даже еще не полковник.

Делать нечего. Уже не отвертишься.

И вдруг пришла мне в голову одна идейка!

Прокатит или нет?

— Ладно! — начал я. — Ребзя, слушайте!