— Нахимовец! Повторяю вопрос! — с металлом в голосе отчеканил капитан третьего ранга Пименов. — Что у Вас с формой?

Женька молчал.

А я только сейчас заметил у него «обновку».

Вот это да!

Еще вчера новенький, синий форменный гюйс на фланке нахимовца Клячкина сегодня выглядел так, будто его три часа мариновали в «Белизне». Из ярко-синего он неожиданно стал бледно-голубым. Точно любимый шарф моей бабули, который она нацепила, когда я впервые заявился домой на побывку.

И как это я раньше не заметил?

— Молчать будете? — тем же тоном холодно уточнил капитан Пименов. — Хорошо. Ваше право, нахимовец Клячкин. Играть в «языка» у меня нет никакого желания. Пытать Вас каленым железом я не буду. Иголки под ногти засовывать — тоже. Просто весь класс будет стоять до конца урока. И те, кто сегодня рьяно хотел исправить оценки, увы, лишатся этой возможности.

— У-у-у! — прокатился по классу недовольный ропот.

— Отставить! — гаркнул препод.

Все мигом умолкли.

Только Ромка Черепанов по прозвищу «Череп» шепнул, хмуро глянув на виновного:

— Рожай давай, Клячкин! Мне твои проблемы до фонаря. Мне оценку позарез исправить надо! Я в субботу в «увал» хочу.

— И у меня засада! — живо не преминул заметить Тима Ахутин, тоже шепотом, опасливо озираясь на офицера-воспитателя. — Полный журнал «лебедей» и «тройбанов». А я в училище остаться хочу! Харэ в молчанку играть, Клячкин! Че молчишь? Воды в рот набрал?

Женька насупился и опустил голову. А потом нехотя буркнул:

— Я… это… в хлорке воротник замочил…

Пацаны хихикнули. Мишка Черепанов так и вовсе гоготнул в голос. Да и я едва сдержался, чтоб не заржать.

Замочить в хлорке… Оставить в «Белизне»… Потереть щеткой с песком…

Давние нахимовские способы чуть-чуть улучшить казенную форму. Все это делалось с одной-единственной целью — показать, что ты — не какой-нибудь там хлюпик, а бывалый морской «волк». Везде побывал, все повидал… Пропитался, так сказать, морской солью.

Рановато что-то нашего Женьку пробило на эти причуды. Всего месяц отучился пацан в Нахимовском. «Рыбан» зеленый, как и мы все, а уже корчит из себя бывалого.

— Отставить смех! Класс, сесть! — скомандовал капитан. — Всем, кроме нахимовца Клячкина!

И, тяжело ступая, прошагал к своему месту.

Мы, осторожно двигая стульями, расселись. А Женька, нахмуренный, с уже подсохшей «блямбой» на губе и в чуток «подправленной» форме, остался стоять.

Больше возмущаться не смел никто. Капитана Пименова, нашего офицера-воспитателя, в Нахимовском училище все одновременно и боялись, и уважали. Даже потихоньку «Батей» звали. За глаза, разумеется.

— Нахимовец! Зачем Вы испортили свою форму? — задумчиво барабаня длинными пальцами по столу, спросил преподаватель военно-морской подготовки.

— Ну… — замялся Женька. И, не придумав ничего лучше, вякнул: — Все же так делают! Да я ж не испортил… я…

— Как? — перебил его Пименов. — Как все делают? Превращают новенький казенный гюйс, выданный старшиной, в половую тряпку?

И, посмотрев на нас, вдруг скомандовал:

— Вице-старшина Ахметов!

— Я! — с готовностью взвился вверх Марат.

— Вы так делали?

— Никак нет! — отчеканил старшина. — Не делал!

— Нахимовец Зяблик! — продолжал опрос офицер-воспитатель. — А Вам случаем не приходило в голову «состарить» свой гюйс?

— Никак нет! — бодро отозвался Сашка и с гордостью поправил свой ярко-синий, идеально отглаженный воротник.

— Вот видите, нахимовец… — суровый капитан вновь обратил свой взор на Женьку. — Ни нахимовцу Зяблику, ни нахимовцу Ахметову подобное в голову не приходило. Стало быть, уже не все. Так значит, Вы у нас, нахимовец Клячкин, бывалый моряк? Как в песенке, да? «Я — моряк, моряк бывалый. Знают все — я добрый малый!» Мультиков пересмотрели, нахимовец?

Пацаны уже в голос загоготали.

— Класс, отставить! — поднял руку препод.

Мигом снова воцарилась тишина.

Женька так и стоял, потупившись, красный как рак.

— Знаете ли Вы, нахимовец, — указав пальцем на форменный воротник Клячкина, — серьезно сказал капитан Пименов, — что означают три белых полоски на синем воротнике?

Клячкин молчал.

Эх, дурачок! А мы ведь это проходили! В самом начале месяца. Надо было слухать в оба уха, а не трубы на «Авроре» в окне считать.

— Не знаете, — укоризненно покачал головой препод военно-морской подготовки. И оглядел класс: — Ну? А кто знает?

Тут же дернулась чья-то тощая ручонка.

— Цыц! — быстро шикнул я. И, предостерегающе подняв руку, шепнул приятелю: — Зубарев, погоди!

Костик, само собой, знает. Уж он-то точно никогда не забудет, как дал однажды маху с Цусимским сражением на уроке истории. Запомнит эти три сражения на всю оставшуюся жизнь. Но у него с оценками и так все тип-топ. В «увалы» к своей Маше наш Зубарев исправно бегает.

А вот кое-кому позарез надо сегодня выступить. И лучше прямо сейчас!

— Борисов! — негромко окликнул я Матвея. — Эй, Борисов! Не тормози! Оценку исправить хочешь?

Тщедушный белобрысый паренек встрепенулся, посмотрел на меня, потом кинул боязливый взгляд на препода и затем неуверенно поднял руку.

— Нахимовец Борисов! — вслед за мной удивленно произнес капитан Пименов. — Решили вдруг выступить? Сами? Не ожидал… Слушаю!

— Чесменское! Гангутское! — вскочив, сбивчиво начал перечислять Борисов. — А потом вдруг замялся: — И… это…

— Какое? — нетерпеливо постукивая карандашом, спросил Пименов. — Не мямлите, раз вызвались отвечать! Быстро! Три секунды Вам на раздумье! Раз… два…

Вспомнит или нет?

Я уже открыл было рот, чтоб тихонечко подсказать.

Опасно, конечно. Пименов такое дико не любит. Может запросто наряд влепить тому, кто подсказывает. За разговорчики с места.

«Боря» отчаянно собирался с мыслями. А потом все же выдал:

— Си… Синопское!

Уф-ф! Пронесло!

— Верно, нахимовец! — добродушно кивнул капитан Пименов. Нахмуренное, суровое лицо препода разгладилось. — Синопское сражение 1853 года! Отлично! Что ж, Борисов, вижу, у Вас произошли положительные изменения… в коре головного мозга. Пять!

Класс одобрительно загудел. А Матвей Борисов впервые за несколько дней выдохнул и, кинув на меня благодарный взгляд, широко улыбнулся.

Я тоже улыбнулся и украдкой показал ему большой палец. «Молоток, мол. Кувалда!».

— Отставить гул! А Вам, Клячкин, — повернулся препод к Женьке, который с начала урока так и не присел, — два! Стыдно не знать историю своей формы! И наряд вне очереди, за ненадлежащее отношение к форме нахимовца. Да, и про ближайшее увольнение забудьте! Садитесь уже. А теперь к теме урока — морские узлы…

— Слышьте, пацаны! А «Уголь» на месяц без увалов остался, — вдруг грустно сказал Мишка Черепанов. — Мне пацаны со второго курса сказали. Да уж… Не позавидуешь пацану! А я уж было думал, Ахутин с Борисовым рекорд училища по нехождению в «увалы» поставили.

— Какой уголь? — переспросил Соколов, отвлекаясь от чистки обуви. — Активированный, что ль? Ты о чем, «Радио»?

Мы всем классом сгрудились в актовом зале. Сегодня наконец должен был состояться урок танцев.

Правда, кому-то, вроде нашего деревенского парнишки Леньки Шарова, было фиолетово. Ведь, как он сам когда-то сказал, нормальные пацаны на танцы не «булками» трясти ходят, а драться.

А кто-то, напротив, не мог дождаться, когда же начнутся эти уроки. Еще бы! Ведь скоро праздничный вечер, на который будут приглашены девчонки.

Мишка Черепанов по прозвищу «Радио», например, спал и видел, как он кружит в вальсе какую-нибудь симпатичную барышню. Да и сдержанный москвич Влад Соколов, хоть и скрывал это, но очень ждал танцев. Вон стоит наш «Сокол», обувь драит в сто пятидесятый раз. Того и смотри — кожу на ботинках бархоткой сотрет.

— Сам ты активированный, «Сокол», — отбрил Соколова Мишка. — «Уголь» — это погоняло. Тема Угольский со второго курса. Ему на месяц «увалы» закрыли.

— Фьють! — присвистнул я. — С чего бы это закрыли?

Угольского Тему я знал. Не то что бы близко, скорее так, шапочно. Так, трепались о том о сем несколько раз. Здоровяк, второкурсник и приятель оборотистого Вадика Хромченко. А еще я разок встретил Темыча на Ваське, когда, проводив свою девушку Лизу, собрался ехать обратно в училище.

Странно… С чего это вдруг такая жестокая кара? Вроде бы Темыч в училище на хорошем счету.

— Да фиг его знает! — мрачно пожал плечами второй близнец — Ромка. — Пацаны разное говорят. То ли он в наряде с кем-то подрался, то ли офицеру жестко нахамил. В общем, теперь до самого отпуска куковать «питону» в училище. И не факт еще, что в отпуск домой поедет.

Нахамил офицеру? Вот это да! Совершенно не похоже на нашего Темку.

— Жаль, коли так, — вздохнул Костик Зубарев. — Он так-то пацан отличный. Не зазнается, хоть и «питон». Даже как-то за меня вписался, когда придурок этот… Углов который… решил меня построить. Углов же у нас любитель в «дембеля» поиграть, петухом походить перед «рыбанами».

— А мне кажется, — авторитетно поднял палец Мишка, — тут надо это… «шарше лефем».

— Чего? — не поняли нахимовцы.

— Ну ты даешь, Черепанов! — хмыкнул я. — Вот это ты дал!

— А че я не так сказал-то? — вскинулся простодушный «Радио».

— «Сherchez la femme» надо говорить! — поправив очки и в сотый раз проверяя свои ботинки на предмет чистоты, вместо меня сдержанно пояснил Влад. — В переводе с французского, а точнее, с «черепановского» на русский, это означает: «Ищите женщину!». То бишь где-то тут замешана дама…

— Класс, смирно! — вытянувшись в струнку, перебил Соколова вице-старшина Ахметов. И, обратившись к аккуратно одетой, прямой, как струна, женщине, вошедшей в класс, отрапортовал: — Товарищ преподаватель! Двадцать третий класс на урок танцев собран…

— Добрый день! — выслушав доклад целиком, царственно кивнула вошедшая. — Меня зовут Мария Игнатьевна. Я буду вести у Вас уроки танцев. Разбейтесь по парам.

Пацаны переглянулись.

— Что случилось? — изящно подняв одну бровь, хорошо поставленным голосом спросила Мария Игнатьевна.

— А где девчонки? — бесцеремонно спросил Мишка «Радио».

— Обращение к учителю начинается с «товарищ преподаватель», — сухо заметила учительница танцев. — Можно так же по имени и отчеству.

— Товарищ преподаватель! — звонким голосом упрямо отчеканил Мишка. — А где девчонки?

— А зачем они Вам, разговорчивый нахимовец? — подняла другую бровь Мария Игнатьевна.

Я, глядя на нее, невольно восхитился. Это ж надо! Дама вроде в возрасте. А как ровно спину держит! Да такой осанке любой военный позавидует! Небось точно бывшая балерина.

— Ну… — стушевался пацан. — А с кем танцевать-то? Товарищ преподаватель…

— Поначалу будете танцевать друг с другом, — холодно пояснила преподавательница. И обратилась к классу, выстроенному в две шеренги: — Первая шеренга — кавалеры. Вторая — дамы. Девушек мы пригласим, когда я буду уверена, что вы не оттопчете им ноги и не уроните во время танца.

— Э, Ромка! — запротестовал я, ощутив внезапный толчок в спину. — Ты чего? Обурел? Куда лезешь? Ты всегда во втором ряду стоишь!

— А я не хочу бабой быть! — упрямо пробасил близнец Черепанов, протискиваясь вперед.

— Сдай назад! — коротко посоветовал я, запихивая Ромку обратно. — А то я сам тебя подвину.

Близнец еще немного обиженно побухтел и затих.

— Представьте себе квадрат на полу! — бодро продолжила Мария Игнатьевна. — Именно по нему вы будете двигаться во время танца. Техника вальса и проста, и сложна одновременно. Двигаться нужно приставными вальсовыми шагами. На счет «раз» — вперед правой ногой, на «два» — приставили левую, на «три» — правая нога делает снова шаг, но уже на месте.

— Ладно, — понуро вздохнул Ленька Шаров. И послушно сгреб в охапку свою партнершу — тщедушного Димку Полозова. Со стороны это выглядело так, будто медведь пытается утащить в берлогу случайно заблудившегося в лесу пионера.

— Нахимовец! — укоризненно покачав головой, окликнула Леньку учительница. — Нахимовец! Я к Вам обращаюсь.

— Я! — послушно пробасил Ленька. И поспешно представился: — Нахимовец Шаров!

— Нахимовец Шаров! Вы чего так облапили партнершу?

Пацаны захихикали. «Партнерша» Дима густо покраснел.

— А че? — шмыгнул носом простой, как пять копеек, деревенский парень. — То есть… а что? Что-то не так?

— Партнер в вальсе кладет левую руку ниже лопатки партнерши, — не обращая никакого внимания на смешки, пояснила Мария Игнатьевна. Летящей походкой приблизилась к паре и переложила руку Шарова. — А правой берет ее за руку. Дама же левую руку размещает на плече мужчины. Вести должен партнер. — И обратилась ко всем: — Не сутультесь, нахимовцы! Держаться нужно ровно, но при этом — расслабленно и непринужденно. Расступитесь! Что вы вплотную друг к другу встали?

«Пары» послушно рассредоточились по залу.

— Ну что, «Череп»? — шутливо сказал я, кладя ладонь на лопатку Ромке согласно правилу вальса. — Потанцуем?

— Ну вот! — бодро потер руки Сашка Зяблик. — Первый «пятифан» у нашего Борисова в кармане. Вовремя ты его вчера на уроке у Пименова дернул. Так, глядишь, и выправится потихоньку. Знаешь, он даже повеселел немного. А то ходил, как в воду опущенный. И Ахутин, кстати, сегодня нормально выступил. Не «пятак», конечно, но «четыре» заработал. Бодренько так на химии задвинул.

— А то! — усмехнулся я, орудуя метелкой. — Еж — птица гордая. Пока не пнешь, не полетит. Э, Саня! Хорош мне на «гады» пылить! Отойди чуток! А то ты мне прямо в ухо дышишь.

Еще б Ахутин на химии не бодренько «задвинул»! Я вчера всю самоподготовку угробил на то, чтоб разжевать бедняге, что есть что. Хорошо хоть мне Аркадий Петрович в свое время так хорошо все объяснил, что даже если захочешь, не забудешь.

Со скрипом, но до Тимки все же начала доходить химическая премудрость. Даже ночью сегодня, кажись, учебник под одеялом с фонариком читал. А со стишками Аркадия Петровича, которые он придумал для легкого запоминания, так и вовсе дело хорошо должно пойти. Так, глядишь, и до «пятерок» доберется. Тем более что пацаны всем гуртом кинулись помогать отстающим.

Уроки закончились. Мы с другими нахимовцами «шуршали» на уборке территории. Тепло, хоть и октябрь уже начался. Я с удовольствием щурился, подставляя юное лицо яркому осеннему солнышку.

Работать на уборке территории несложно. Это ж не в наряде рабочим по камбузу горы картошки чистить… Машешь себе метлой и машешь. Только, само собой, не слишком быстро, чтоб новую работенку не подкинули. А потом собранные листья сгребаешь в мешок и выносишь в мусорку.

Что-то вроде легкой физической активности на свежем воздухе. Вроде при деле, а вроде ненапряжно и поболтать с друзьями-приятелями можно. Если, конечно, старшина Сергеев над душой не стоит.

Вот и сейчас мы с Сашкой Зябликом «зацепились» языками.

— А я не думал, что танцевать — это так сложно, — посетовал Зяблик. — Знаешь, Антоха, я, кажется, так даже на строевой не уставал. У меня, кажись, в башке до сих пор это «раз, два, три», «раз, два, "три»…

— А то! — хмыкнул я. — В балетном училище, Зяблик, хлюпики не задерживаются. Там у них знаешь какие нагрузки?

— Бр-р! Не хотел бы я туда попасть… Кстати, «Молот»! — воскликнул Сашка. — Ты в курсе, что у Клячкина нашего теперь погоняло есть? Мы с пацанами придумали!

— Какое? — живо поинтересовался я, аккуратно сгребая листья в кучу. — «Кляча», что ли? А хотя нет, не оригинально. Мы даже Мишке кличку поинтереснее придумали — «Радио».

— Не! Не «Кляча»! — отрицательно замотал головой Зяблик. — Ни за что не догадаешься! «Голубой щенок»!

Вот это новости! Может, послышалось?

— «Голубой Щенок»? — переспросил я, не веря своим ушам. — Не понял… Че за пенки? Это типа, что он никакой не бывалый морской волк?

Обычно у нас в училище другие клички.

— Да не! — Сашка, отставив метелку в сторону, принялся объяснять. — «Молот», ну ты забыл, что ли? «Батя» же на уроке про песенку из мультика «Голубой щенок» говорил.

— А! — дошло до меня. — Что ж, оригинально… Помню, помню… А то что-то я совсем от жизни отстал. Молодцы, хорошо придумали.

— Кстати, «Молот!» — воскликнул Зяблик. — Ты помнишь, как Женька летом в лагере ужа в лодке увидел и от страха за борт плюхнулся? Еле-еле за «корму» его ухватили и вытащили. А еще морского «волка» из себя корчит!

— Помню, помню… — снова поспешно согласился я.

Ничего я, конечно, не помнил. Я ж толком так и не побывал в лагере на Карельском перешейке.

Ничего. Еще побываю. Ведь впереди много-много всего интересного!

— Слышь, «Молот», — Зяблик с метлой в руках неожиданно перешел на серьезный тон. — Как думаешь, сдаст «Борю» этот мореход недоделанный? Ну, из-за той истории с «блямбой»?

— С «блямбой»? — задумчиво переспросил я, убирая метелкой с дороги желтые и багряные листья. — Не. Уверен, зубы у него не лишние. Да и со сломанным носом вряд ли ему ходить хочется. Я этому субчику в воспитательной беседе постарался, так сказать, обрисовать перспективы необдуманного поведения. Он молчать будет.

— Уверен? — подал озабоченный голос подошедший Влад Соколов. Он слышал наш разговор. — А если нет? Я слышал, он у своего дядьки в любимчиках.

— Ага! — вмешался внезапно нарисовавшийся рядом Тимка Ахутин. — У Шакирова своих детей-то нет. Вот и привязался к Клячкину, как к сыну. Мне пацаны со второго курса говорили.

— Ты больше «питонов» слушай, Ахутин! — резонно возразил я. — У адмирала и без Клячкина забот хватает! К тому же я разузнал: Шакиров в Москву на две недели уехал, в командировку. А через две недели, как говорится, помрет либо осел, либо падишах… В общем, забудется все.

Вон он — еще один бесспорный атрибут жизни в Советском союзе. Жизнь течет медленно. А по сравнению с временем, когда Интернет и мобильный телефон прочно вошли в жизнь каждого человека, так и вовсе ползет, как большая, тяжелая, неповоротливая черепаха.

Хочешь новую серию любимого фильма? Обведи ручкой в программке и жди, будь любезен. Хочешь новый том Библиотеки всемирной литературы — жди, пока в магазинах появится. Хочешь брякнуть по межгороду? Топай на почту, занимай очередь в кабинку. Жаждешь дефицита — наберись терпения и стой в очереди. И загадывай, чтоб на твоем сто семнадцатом номере товар не закончился. Играй с другими «очередниками» в города, обсуждай последние сплетни… А лучше — читай! Читай! Мы ведь, в конце концов, самая читающая нация в мире.

Но сейчас я нашел бесспорный, очевидный плюс такой медлительности.

Сотовых-то нет! А значит, ни позвонить любимому дядьке, ни даже слезливую SMS-очку кинуть у Женьки Клячкина нет никакой возможности. Интернет в нашем мире тоже появится только лет через двадцать. А посему черкануть слезливое письмецо с рассказом про разбитую губенку и жалобой на драчуна Борисова у пацана тоже не выйдет.

Разве что мамочке Женька пожалуется, отстояв положенную очередь у телефона-автомата… Но если до сегодняшнего дня Клячкин этого не сделал — значит, не сделает и потом. Я был твердо уверен: урок, который я преподал наглецу, он хорошо усвоил. По меньшей мере — на какое-то время.

— Нахимовцы! — раздался вдруг резкий окрик старшины Сергеева. Он наблюдал за уборкой территории. — Эй, нахимовцы! Оглохли! Территорию метлами надо подметать, а не языками!

— Атас! — мигом дернул нас подошедший вице-старшина Ахметов. — Пацаны, чего раскудахтались? Метлы в руки и айда шуршать! Позже потрещим.

— Братцы! — хохотнул Ахутин. — И впрямь, пойдемте работать! А то я даже не знаю, кого больше бояться — старшину или вице-старшину! Э, ты че, «Мачта»? Куда руками в морду лезешь?

— Ниче! — одернул его Марат. — Саечка за испуг, как ты сам любишь говорить. Арбайтен!

Арбайтен — так арбайтен. Делать нечего.

Мы с пацанами принялись за уборку территории.

Шорк… шорк… шорк… — раздавались будничные звуки метел.

Но вдруг…

— Смотри! — еле слышно шепнул мне Сашка Зяблик. — Смотри, «Молот»! Прямо под носом у старшины!

Я повернулся и обомлел.

И впрямь — слабоумие и отвага!

С чего это вдруг?