— Ого! — воскликнул я, входя в умывальник. — Вот это да!

Пойманный врасплох нахимовец резко обернулся и быстро сунул руку с зажженной сигаретой за спину. А потом его нахмуренное смуглое лицо разгладилось.

— А… — с облегчением выдохнул вице-старшина Ахметов. — Это ты…

— Я… А ты кого ожидал увидеть? — усмехнулся я, глядя на всклокоченную фигуру с сигареткой в руках. Из-за спины парня вырывалась тоненькая струйка дыма. — Деда Мороза? Так вроде рановато еще, Марат. Даже листья с деревьев не опали.

Ахметов, однако, не оценил шутку. Хмуро повернулся к окну, затянулся, выдохнул дым и стряхнул пепел.

— Слушай, Антон… — попросил он меня по-свойски. — Будь другом, прикрой дверь.

«Антон»…

Значит, действительно что-то серьезное. Полным именем мы друг к другу обращались в крайних случаях. В основном использовали клички или короткое: «Тоха», «Саня», «Димыч»…

— Сей момент, товарищ вице-старшина второй статьи! — отозвался я. — И правда лучше прикрыть. А то уже в коридор тянет.

— Поговорить надо! — хмуро буркнул обычно всегда жизнерадостный татарин, когда я закрыл изнутри дверь в умывальник. — Дело есть. Важное.

— Ну надо так надо! — беззаботно хмыкнул я и, сложив руки на груди, примостился рядом, у открытого окна. — Весь внимание! Видать, действительно дело важное, если ты решил на ночь глядя никотином закинуться. Кстати, не знал, что ты куришь. Если б своими глазами не увидел, ни за что бы в жизни не поверил.

— Раньше курил, — неохотно бросил Марат. — Я ж не «ботан». Обычный дворовый парень.

Выпустил в окно несколько колечек дыма и добавил:

— Да у нас все пацаны старше тринадцати во дворе смолили. Тех, кто не курил, называли «хо-о-рошими». Ну, насмешливо так. Типа паиньки, мамины сынки. А за год до поступления бросил. Дыхалку хотел нормальную сохранить, чтоб на экзаменах по физподготовке не загнуться.

— Похвально, — заметил я. — Я и сам, признаться, перед экзаменами в училище завязал, по той же причине. А сейчас-то чего тебя на затяг пробило, товарищ вице-старшина?

— Да так… — обтекаемо ответил Ахметов. — Стрельнул одну… Захотелось.

Нахохлившийся и ссутулившийся, он мне сейчас больше всего напоминал Костика Зубарева, который когда-то нацепил траур, поссорившись со своей девушкой Машей.

С «тараканами» Зубарева я вроде разобрался. И на поверку Костик оказался очень даже неплохим, свойским парнем.

А с «Мачтой»-то что? Тоже дела амурные?

Я ждал развязки. Но Ахметов упорно не желал колоться. Будто тоже выжидал чего-то.

— Слушай, Марат! — зябко поежившись, окликнул я наконец старшину. — Ты если поговорить хотел, то рожай скорее. Мне, знаешь, все-таки покемарить охота. Хотя б немного. Так что давай не будем играть в советского солдата и немецкого «языка». Или вываливай, чего хотел, или я пошел в кубрик. Замерз, как цуцик.

— Антон… — выдавил наконец из себя «Мачта». — Что я делаю не так?

Я от неожиданности аж закашлялся, хотя, в отличие от Ахметова, сегодня не стрелял ни у кого сигаретку.

— Кхе-кхе… Эм-м… — протянул я. — В смысле? Вроде все так.

— В смысле фиговый я старшина, — вздохнул казанец. — Ну смотри! У «Полоза» днюха была — а я ни сном ни духом. Даже классная его из детдома пришла поздравить. А я прошляпил. А еще вице-старшина. Первым должен был пацанам сказать. Хорошо еще, что ты вовремя сориентировался. А не то сели бы мы в лужу.

— И что? — пожал я плечами. — Ты из-за этого не спать решил? Ну прошляпил разок. Больше не прошляпишь. И потом, все ж обошлось. Димыч рад по уши. Съел кусочек торта и вовсю харю плющит. Под подушкой новая книжка. Он у нас парень неизбалованный. Ему для счастья много не надо.

— А еще я думал, — упрямо повел плечами Ахметов, — что у нас тут братство будет. Ну, как у бати моего, когда он в училище учился. Они друг другу и впрямь как братья были. Даже спустя тридцать лет после выпуска встречаются. А у нас каждый в классе — сам по себе. Вышли в увал — и разбежались.

М-да… Час от часу не легче. То Зубарев ходил, как в воду опущенный, то Соколов чуть обратно в златоглавую не намылился. Теперь вот «Мачта»…

— Тоже мне проблема! — усмехнулся я. — Мы же учимся всего-ничего.

— Уже месяц, — поправил меня Марат. — И…

— Не уже, а только месяц! — с нажимом перебил я старшину. И добавил: — Даже сентябрь еще не прошел. Рановато нам на крови друг другу клясться в вечной дружбе.

— Ну…

— Баранки гну! Ты, Марат, себя с батей не ровняй. Тогда время другое было. Тогда в училище многие ребята с фронта приходили, с медалями. Они совсем другими были. Да и в сороковых, зуб даю, «братство» не сразу складывалось. В училище ж не только фронтовики учились. Ты вспомни, сколько тогда беспризорников было? Готов на чипок поспорить: и тогда всякое бывало. И за грудки хватались, и морды друг другу били, перед тем, как «братьями» стать. Так что успокойся. Еще два года впереди. Глядишь, и мы друг ко другу притремся. А к выпуску так и вовсе лучшими друзьями станем.

— Не только в этом дело! — Марат докурил сигарету, выкинул потушенный «бычок» и повернулся ко мне. — Я ж ребят почти профукал, понимаешь, «Молот»? Ну какой я после этого старшина? Вот пойду завтра к офицеру-воспитателю и попрошу, чтоб нафиг обратно разжаловали…

— К-каких ребят? — снова не понял я. — Куда это ты намылился?

— Каких-каких? Ахутина с Борисовым! — громко воскликнул Ахметов. — Я же…

— Тс-с! — оборвал его я. — Тихо! Всех перебудишь.

Я подошел к двери и приложил ухо, прислушиваясь.

Вроде никого.

— А теперь давай по порядку! — велел я, возвращаясь к посиделкам на подоконнике. — Коротко и ясно! Почему ты решил, что профукал? Вроде никто никого пока еще не выгнал.

— Я должен был заметить! — упрямо твердил Марат, — что они на волоске висят. А я…

— Ая — это абонентский ящик, — перебил я его. — Э, ты чего, старшина? Вот чудак-человек!

Вот теперь мне все стало ясно. Ахметов-то наш, оказывается, недалеко от Соколова ушел. Тоже страдает синдромом отличника. Только если москвич Влад все время думал, как бы «четверкой» себе жизнь не испортить, то Марат вбил в себе в голову, что в свои шестнадцать лет несет полную ответственность за несколько десятков сорви-голов.

Будь и мне реально шестнадцать, и будь я старшиной — наверное, поступил бы так же. Но годы жизни и многолетняя служба в органах сделали свое дело. Я уже хорошо понимал, где стоит переживать, а где проще плюнуть и растереть.

— Выдохни! — тихо и просто посоветовал я Ахметову. — Оно того не стоит.

— Чего? — опешил татарин.

— Выдохни, говорю! — хлопнул я приятеля по плечу. — Не твоя это забота. Пусть пацаны сами головы ломают, как «бананы» исправить и в училище остаться. Они вон храпят сейчас один громче другого, а ты думы думаешь. А вот если сами к нам за помощью придут — так и быть, не бросим в беде!

Направился к выходу и, обернувшись, позвал старшину за собой:

— Пойдем, Ахметов! И брось по ерунде загоняться. А то, чего доброго, завтра на зарядке дождик пойдет, а ты решишь, что это из-за тебя пацаны намокли!

Марат кинул на меня хмурый взгляд исподлобья. А потом неуверенно улыбнулся.

— Слыхали новость, мужики? — раздался вдруг на переменке перед уроком военно-морской подготовки вальяжный, барский голос.

Это нахимовец Клячкин решил вдруг напомнить о себе.

Бойкот, который мы еще в начале года объявили Женьке, как-то сам собой сошел на нет. История с конфетами потихоньку позабылась. А про кнопки на стуле учительницы в кабинете литературы, кроме меня и вице-старшины Ахметова, так кажись, никто ничего и не понял. К тому же оценку по лит-ре пацан со скрипом, но исправил.

Потихоньку, помаленьку, со скрипом, но Клячкин таки начал осваиваться в классе. Я его по-прежнему на дух не переносил. Впрочем, как и он меня. И Колян Трофимов, само собой, упорно игнорировал Женьку. Омич все еще помнил, как тот подставил его перед классом. Сашка Зяблик тоже его сторонился.

А остальные нахимовцы воспринимали мажора как данность двадцать третьего класса — ну есть и есть, не более того. Дружить с Клячкиным, само собой, никто не хотел. Но и бить не били. Так, иногда из вежливости трепались с ним о том о сем. Наряды, чипок, преподы, анекдоты, байки — обычные нахимовские темы.

— Чего тебе? — равнодушно повернулся к нему Ленька Шаров.

— Да Угольского со второго курса его девчонка кинула! — сияя, точно медный таз, и выпятив впалую грудь, заявил Клячкин. — Я вчера на КПП дежурил. Видел, как она Темку при всех нафиг послала, развернулась и ушла.

— Угольского, Тему? Это светленькая такая? — присвистнул Мишка Черепанов. — На Мальвину похожа? Ничего себе…

— Ага! — гадливо улыбаясь, подтвердил Клячкин. Она самая. — Вика ее зовут, кажется. Хорошенькая такая девочка, фигуристая.

Я ничуть не удивился его реакции. С Женьки станется порадоваться чужой беде. Он, уже будучи полковником, и над моим разводом не упустил возможности поржать в последний день моей службы.

Новость, которую принес гонец — не то чтобы из ряда вон выходящая. Такое иногда случалось. Особенно, когда парень уезжал на учебу в другой город, а дама сердца оставалась дома. Сначала были вялотекущие переписки-перезвоны, а потом все само собой затихало. Будто и не было ничего.

Романы ленинградских нахимовцев тоже иногда терпели крах. Оно и понятно: не каждая девчонка согласится таскаться на пятиминутные свидания на КПП и покорно ждать редких увольнений в город. Ведь училище — это почти армия. А из армии солдата далеко не каждая девчонка дожидается.

Стало быть, и «Мальвина» решила больше не дожидаться, пока нахимовца Угольского отпустят в увал.

— Тебе-то что за радость? — хмуро подал голос Матвей Борисов. Он, притулившись к стене, задумчиво листал то один, то другой учебник. Словно пытался понять, по какому предмету у него накопилось за месяц больше всего двоек-троек.

— Как что за радость? — не понял Женька. — Я вот думаю: подкатить или нет? Девчонка-то симпатичная.

Однако остальные не разделили его приподнятого настроения.

— Слышь, ты, «Казанова»! — все так же мрачно спросил Матвей, не отрываясь от учебников. — Ты вообще любил когда-нибудь?

— В смысле? — глупо вылупился Клячкин.

— В смысле чувство есть такое… — с непривычной для него серьезностью пояснил нахимовец Борисов. — Любовь называется. А хотя откуда тебе знать…

Я с интересом посмотрел на Матвея. Надо же, никогда бы не подумал, что он умеет такие речи задвигать! А с виду — балбес балбесом.

С лица Клячкина сползла противная ухмылка.

— Слышь, Борисов! — дернув подбородком, указал он на стопку учебников, лежащую на подоконнике. — Ты че, второй Осинской заделался? Чешешь мне тут про всякие идеалы. Иди двойки исправляй. А то не сегодня-завтра вылетишь, как…

Но закончить свою фразу Женька не успел.

— Бах!

Нахимовец Борисов, подойдя, смачно врезал ему по морде. А потом, не обращая никакого внимания на взвизгнувшего и держащегося за лицо Клячкина, преспокойно начал собирать учебники с подоконника в сумку.

— Фьють! — присвистнул Мишка Черепанов. — Ни фига себе! Это че сейчас было?

— Воспитательные меры! — подал вдруг голос не кто иной, как «Мачта».

Вице-старшина, подойдя к Клячкину, встряхнул его за плечи.

— Морду покажи! Покажи, говорю!

Женька поднял голову.

— Ничего страшного, — без всякого сочувствия, с металлом в голосе сказал Ахметов, глядя на его разбитую губу. — Вытрись. А то форму заляпаешь.

Странно… Даже Борисову нотацию читать не стал про то, что «драться не хорошо». Осмотрел физиономию Клячкина и равнодушно бросил:

— До выпуска заживет. А еще еще раз что-либо подобное вякнешь — до него не доживешь.

Остальные пацаны, судя по всему, тоже не испытывали к наглецу никакого сострадания. Даже взглядом его не удостоили. Оно и понятно: Клячкин по своей давней гадливой привычке надавил на больную мозоль — напомнил парню о том, что над ним висит Дамоклов меч — угроза отчисления.

А вот к драчуну Матвею Борисову, как ни странно, мальчишки прониклись сочувствием.

— Слышь, «Боря», — тронул его за плечо Влад Соколов, мигом забыв про недавнюю стычку. — Ты это… хорош! Не хорони себя раньше времени. Если нужна помощь с русским или литературой — свисти! На «сампо» вместе сядем и разберем. И с инглишем, если что, обращайся. Я с пятого класса с репетитором занимался. Кое-что понимаю.

— А я по истории могу подсобить! — подал голос Костик Зубарев. — Не зря же меня «Геродотом» прозвали. Ну? — пихнул он в плечо приунывшего нахимовца. — Эй, паря! Не робей! Прорвемся! Ахутин, ты, кстати, тоже имей в виду!

Остальные пацаны тоже наперебой стали предлагать «тонущим» нахимовцам помощь.

— Ладно, — буркнул наконец слегка приободрившийся Матвей.

— Спасибо, пацаны! — смущенно выдавил Тимка.

Надо же… А братство-то потихоньку сплачивается! Значит, зря переживал наш вице-старшина.

Но это еще не все.

Я не сомневался: злопамятный Клячкин так просто не забудет, как ему слегка попортили физию.

Если он сдаст Борисова своему дяде, то все. Пиши пропало. Дни Матвея в Нахимовском училище сочтены. Может сразу звонить домой маме и просить погладить на завтра синюю школьную форму. Он и так висит на ниточке вместе со своим приятелем Тимкой.

Нет, даже уже на сопельке.

А посему надо сделать все, чтобы выбить из дурной головы Клячкина эту паршивую идею.

— А ну иди сюда, болезный! — дернул я его за локоть перед уроком. — Иди, говорю! Значит, так, засранец, слушай меня сюда и запоминай, а еще лучше записывай!

— Чего? — опасливо озираясь, бросил Женька.

— Тебя на зарядке случайно толкнули локтем! — медленно и размеренно сказал я. — Понял? Толк-ну-ли лок-тем. Слу-чай-но.

— Не понял! — буркнул «пострадавший», трогая языком разбитую губу.

Мазнул злобным взглядом по Матвею с Тимкой, которых окружили сочувствующие нахимовцы, и прошипел:

— Не буду я никакую чушь выдумывать. «Локтем пихнули, "на швабру наступил», «о тумбочку поцарапался»… Обязательно скажу кому следует. Этот субчик Борисов уже сегодня вечером попрется с вещами на выход!

Ой напугал!

— Если Борисов попрется с вещами на выход, — усмехнувшись, почти ласково сказал я, — то в ближайшем твоем увале он тебя обязательно встретит вместе со своими дворовыми друзьями. Либо возле училища, либо по адресу: Литейный проспект, дом 26. Ему уже бояться будет нечего. И готов поспорить, что у него к тебе будет о-очень серьезный разговор. Мы тоже в долгу не останемся. До самого выпуска тебе жить спокойно не дадим.

Услышав собственный адрес, Женька вздрогнул. Именно в этом доме он жил когда-то со своими родителями. Оставался там и позже, уже будучи капитаном и даже майором. Ну а позже, чуток подкопив бабла на взятках, переместился в загородный дом.

— Откуда знаешь? — испуганно пискнул он, мигом растеряв всю свою наглость.

Узенькие глазки быстро забегали. Будто бы Клячкин искал помощи.

— Я все знаю! — коротко ответил я. И, прижав его к стенке, добавил, глядя прямо в глаза: — Так что либо тебя случайно на зарядке толкнули локтем, либо скоро, — я бесцеремонно ткнул Женьку пальцем прямо в «блямбу» на губе, — у тебя таких будет очень и очень много…

— Товарищ капитан третьего ранга! — бодро отрапортовал вице-старшина Ахметов. — Двадцать третий класс на урок военно-морской подготовки собран…

— Погодите! — резко остановил Марата преподаватель — капитан Пименов.

Подошел прямо к парте Женьки и, чуть наклонившись, уставился на нахимовца проницательным взглядом холодных серых глаз.

— Что с Вами, нахимовец Клячкин? — отрывисто спросил капитан.

На секунду повисла пауза. Женька опасливо зыркнул на Матвея. Тот стоял у своей парты навытяжку и невидящим взглядом смотрел на доску. Только желваки на острых скулах ходили туда-сюда.

А потом мы с Клячкиным на секунду встретились глазами.

Я едва заметно дернул подбородком. «Действуй, мол, согласно инструкции. Шаг вправо, шаг влево — расстрел на месте без суда и следствия».

— Меня на зарядке… случайно локтем толкнули! — смирившись, промямлил Женька. — Когда вольные упражнения делали.

Уф-ф! Прокатило.

Молодец Клячкин. Не совсем, видать, отбитый. Сообразил.

Я кинул взгляд на Борисова. Тот едва заметно выдохнул и даже чуток расслабился.

А вот лицо преподавателя оставалось каменным.

— Вице-старшина Ахметов! — сухо окрикнул он.

— Я! — тут же с готовностью отозвался Марат.

— Это правда? — сверлил его взглядом капитан Пименов.

— Так точно! — на голубом глазу соврал Ахметов.

И украдкой едва заметно мигнул мне.

— Ладно, — с сомнением протянул капитан.

И, присмотревшись еще раз к Женьке, вдруг резко спросил:

— А что с Вашей формой, нахимовец?

Я присмотрелся.

Ага, кажется, я знаю, где еще успел проштрафиться мой давний оппонент!