— Четыре-четыре! Пам-пам!
— Выкуси, «Романыч»! У меня — четыре-пять! Получи тетрадкой!
Близнецы Черепановы, как всегда, соревновались друг с другом. То кто сколько на физподготовке подтянется, то кто дольше дыхание сможет задержать, то теперь вот оценками…
Только что закончился урок литературы. Учительница Елена Александровна Осинская, стройная, как кипарис, горделиво держа осанку и дыша духами и туманами, выплыла из кабинета и исчезла в учительской. Ну а мы, нахимовцы, столпились кучкой в шумном коридоре, обсуждая полученные за сочинение оценки.
— Четыре-четыре! — довольно пробасил Колян Трофимов и потер здоровенные ладони. — Нормуль!
— Три с минусом-три… — протянул Матвей Борисов, глядя на красные цифры, написанные аккуратным, каллиграфическим почерком Осинской.
— «Можете лучше!»… — прочитал приписку Елены Александровны длинный «Мачта», заглянув через плечо вологжанина. — Видишь, Борисов! Можешь! А ты говорил: не могу, не хочу! Есть к чему стремиться!
— «Любите и изучайте русскую литературу, нахимовцы!» — поправив на веснушчатом носу несуществующее пенсне, очень похоже изобразил хорошо поставленную речь учительницы Мишка Черепанов. И не упустил возможностью похвастаться своей оценкой и перед Матвеем: — Обскакал я тебя, Борисов! У меня «четыре-пять»!
— А! Подумаешь! — махнул рукой Матвей. Он со своим приятелем Тимой Ахутиным никогда не парился из-за оценок. — Нашел чем хвастаться, Черепанов! Мне и так сойдет! Не двойка же…
— Не сойдет, Борисов! — тут же деловито возразил ему вице-старшина Ахметов. Он у нас не хуже офицера-воспитателя следил за успеваемостью в классе. — Так не годится!
— Чего-о?
— Того! Исправляй! Негоже тебе на тройках выезжать! И так вы с Ахутиным весь класс назад тянете! А мы должны быть лучшими в роте!
— Ой… — снова отмахнулся беспечный и простодушный Матвей. — Не фони, старшина… Хорош офицера-воспитателя включать! Надоел ты уже со своей политикой партии. Сам разберусь…
Вице-старшина Ахметов поначалу даже обалдел от такой наглости. Открыл было рот, чтобы как следует ответить однокурснику, как тут…
Бам! Обычно всегда выдержанный и спокойный, даже меланхоличный москвич Влад Соколов вдруг что было сил врезал кулаком по подоконнику коридора.
Чуть насквозь не пробил! Даром что тощий такой. А я и не знал, что в нашем Владосе таится такая силища!
А потом последовала «непереводимая игра слов с использованием местных идиоматических выражений». Прямо как в культовой советской комедии.
Только тут никому было не до смеха.
Нахимовцы удивленно переглянулись. Ничего себе метаморфозы!
Вот это дал москвич-интеллигент! Никогда я раньше не слышал от него обсценную лексику. Что это с ним?
— Соколов! — осадил нахимовца Ахметов, укоризненно качая головой. — Хорош! Мы не в порту, а ты не грузчик!
— Да, в самом деле! — подал голос ошарашенный Тима Ахутин. — Я не ханжа, конечно. Сам, бывает, могу зарядить словечко. Но ты б, «Сокол», все же фильтровал базар… Мы не в кубрике. Если б тебя сейчас Пименов услышал, ты б сто пудов увала лишился. И запись в «Кондуит» заработал.
Другие, и я, в том числе, ничего не сказали. Но тоже были в состоянии, близком к шоку. Таким мы нашего Влада никогда не видели.
— Фьють! — присвистнул Ромка Черепанов, спрыгивая с подоконника. Он, как и все, был в полном недоумении. — Ни фига себе! С чего-то баня вдруг упала?
— Ага! — тут же нарисовался рядом второй близнец. — Соколов! Что это с тобой? Я и не знал, что тебя в твоей московской школе таким сентенциям обучили… Думал, у вас там как в Институте благородных девиц, от слова «дурак» в обморок падают…
Реакция нахимовца снова всех удивила.
— Заткнись, «Череп»! — зло огрызнулся прежде всегда вежливый Соколов. — Пошел ты со своим «Кондуитом»! И все… все они… пошли!
И, забыв на подоконнике тетрадку с сочинением, хмуро зашагал по коридору.
— М-да! — озадаченно протянул Колян Трофимов, глядя вслед удаляющейся фигуре нахимовца. — Интересное кино… У нашей «Энциклопедии», походу, совсем крышу сорвало. А был тихоня тихоней… Я поначалу вообще решил, что он читать раньше, чем говорить научился.
— А «все пошли» — это кто? — поспешил уточнить Шаров и потер здоровенные кулаки. — А то есть вопросики…
— Видимо, преподаватели, — серьезно пояснил вице-старшина.
— Совсем офигел московский! — вздохнул Мишка. — И на Ромку чего-то взъелся. Вот никогда б на него не подумал… Тихоня тихоней. Крыша, что ль, потекла? Или девка бросила?
— По-моему, девочки тут вообще ни при чем. А ну-ка дайте-ка сюда! — я протиснулся через толпу однокурсников и взял аккуратно подписанную тетрадь Влада. — Гляну кое-что! Есть у меня одна мыслишка…
Раскрыл ее и прочел вслух:
— Четыре-пять!
Парни снова переглянулись.
— Четыре-пять? — Колян, встав на цыпочки, вытянул шею у меня за спиной и тоже вгляделся в тетрадный листок. — Да ну? Так это ж просто здорово! И чего тогда наш «Сокол» психует? Все ж отлично.
— Ничего не понимаю, — потер затылок Матвей Борисов. И предположил совсем уж невероятное: — Пацаны, а может, он хряпнул уже где-то? А мы и не знали… Вдруг он из этих… тихих алкоголиков? Я слышал, есть такие.
— В десять часов утра зенки залил? — хмыкнул старшина. — Чудеса в решете! Ты, Борисов, ври, да не завирайся. Что он мог хряпнуть? Чаю на завтраке? Или микстуры на спирту? Нет, тут и впрямь что-то непонятное.
А я вот сразу все понял. Недаром пятый десяток лет на свете живу. Хоть тут, в училище, никто об этом и не знает.
— А что тут непонятного-то? — констатировал я, кладя тетрадку Влада себе в сумку. — Синдром отличника во всей красе!
— Какой такой синдром? — не понял Ленька.
— А такой! Забыли, пацаны? «Сокол» же у себя в школе на золотую медаль шел. Привык одни пятерки получать. А тут мигом в хорошисты переквалифицировался. Вот и печет у нашего Владика пониже спины. Привык везде первым быть. Пока снова круглым отличником, не успокоится.
— Все равно странно… — протянул Матвей Борисов. — Вроде «Сокол» наш не первый раз мимо пятерки пролетает. У него по физике даже тройбан как-то был. Он тогда здорово дулся, конечно. Но подоконники не трогал. А тут «четыре-пять» получил и словно с цепи сорвался! Я б на его месте танец «Яблочко» от счастья прямо на плацу танцевать начал, а он…
— Так то физика! — пояснил я. — И то, зуб даю, мужики: переживал Влад знатно, просто вида не показывал, чтоб мы его на смех не подняли. А это — последняя капля. Литература — это ж конек нашего «Сокола»! Потому и гложет его обида!
— Точно, мужики! — хлопнул себя по лбу старшина. — Владос же прям писатель у нас! Лет с десяти во всяких конкурсах участвовал. Рассказы свои отправлял, стихи… Даже лауреатом был. Я фотки видел, он показывал.
— Во-от! — я многозначительно поднял палец вверх. — А тут москвичу чуток корону подправили… Оно и понятно: тут требования будут повыше, чем в некоторых школах.
— Теперь поня-я-тно! — протянул белобрысый, похожий на альбиноса Тима. — Ясно, где собака порылась. Не вынесла душа поэта позора мелочных обид… Да, правду говорят: творческие люди — тонкие натуры.
— Ладно! — подытожил Марат. — Пусть Соколов сам разбирается со своим сложным внутренним писательским миром. А нам на алгебру пора. И ему, кстати, тоже. Вон уже «Синичка» идет! Молотов, не забудь отдать Соколову тетрадку!
— А у вас что, правда все в училище друг дружке клички дают? — полюбопытствовала Лиза.
— Правда! — подтвердил я, держа обеими ладонями теплые пальчики. — И не только друг дружке, но и преподам…
Мне было совершенно все равно, о чем говорить: хоть о кличках, хоть о нарядах, хоть о макраме или вышивании крестиком. Лишь бы Лиза была рядом. Ради того, чтобы на несколько минут увидеться со своей девушкой, я втихаря дернул с самоподготовки.
Рисковал, конечно. За посещаемостью на «сампо» следили строго. Тем более что дежурным по училищу сегодня был капитан с забавной кличкой «То-се», которого за мелочность и придирчивость ненавидел каждый нахимовец. Засечет — наряд влепит как пить дать! «Нахимовец Молотов, то-се… Вам наряд вне очереди, то-се…»
Но, как пелось в известной песне, «за долгий взгляд короткой встречи, ах, это, право, не цена…» Если б было надо, я б и по канату с четвертого этажа к ней на встречу спустился.
— И у тебя есть… это… погоняло? — лукаво улыбнулась Лиза. — Или еще не придумали?
— Конечно, есть! — подтвердил я, ничуть не смущаясь. А чего стесняться-то? Своим «погонялом» я даже гордился. Звучное, крепкое, мужественное. — Я «Молот». Потому что фамилия моя — Молотов.
— А я — Петрова, — пояснила Лиза. — Только у меня клички никакой отродясь не было. Мы с девочками друг дружку часто просто по имени зовем. Или по фамилии, если ссоримся. Ну разве что у одной только в классе кличка есть — «Картошка».
— Потому что жареную картошку любит?
— Не, — снова рассмеялась красавица. — Потому что однажды случайно на пирожное «Картошка» села. И так с пятном на юбке на улице пошла… А у вас клички только по фамилии дают?
Я не сразу ответил. Будто невзначай подошел ближе, наклонился и легонько коснулся подбородком волос девушки.
Пахло просто изумительно: лаской, красотой, молодостью… Никаких тебе тяжелых, приторных ароматов, дутых губ, ботокса, килограмма тонального крема и прочей ерунды. Настоящая, натуральная красота.
Взять бы ее в охапку, зацеловать, затискать… Прямо здесь!
Но нельзя! Неловко. Да и дежурный по КПП рядом. Так что подожду увольнения.
— Не только по фамилии, — пояснил я, наконец оторвавшись от Лизиных волос. — Иногда из-за какого-нибудь события. Ну или внешности, или черты характера. Вот, например, Мишка Черепанов у нас — «Радио». Потому что болтает постоянно. Старшина Ахметов — «Мачта». Он самый высокий в классе. Влад Соколов — «Энциклопедия». Потому что самый умный на курсе. Правда, у него последнее время что-то с учебой нелады.
— А еще?
— Еще… — я вспоминал что было сил, — еще «Увалень» есть. Но это из другой роты парень.
— Толстый, что ли? — звонко и необидно рассмеялась красавица. — Поэтому и «Увалень»?
— Не… Напротив, дрищ, хотя и длинный! А «Увалень», потому что все время об увалах говорит. Да это не только у нас. Везде так. Даже у преподов клички есть. И не только в училище. У Гришки, кореша… то есть приятеля моего, в техникуме есть старый-старый препод. Радиодело ведет. Так у него кличка «Электродед». А у одного моего соседа по подъезду кличка — «Алладин». Ему при разводе жена только ковер оставила.
— «Алладин»? — рассмеялась Лиза. — Вот это да! В точку прямо! Нарочно не придумаешь! Слушай, Антон! А ты же мне говорил как-то, что у вас в училище скоро танцы будут?
— А то! — с жаром подтвердил я, не выпуская из ладоней нежную Лизину ручку. — Если сказал, значит, будут! Обязательно приходи! И подружек приводи.
— Ладно. Попробую. И что мы будем танцевать? — красотка снова кинула на меня лукавый взгляд и улыбнулась. — Вальс?
— Конечно, вальс! Венский вальс! — подтвердил я. И в шутку предложил: — Хочешь, порепетируем?
Я уверенно взял девушку за талию. Она чуток смутилась, но все же положила ручку мне на плечо. И я, на всякий случай, посмотрев, не пасется ли где-то рядом «То-се», сделал в паре с ней шаг по дуге.
— Ой! — негромко вскрикнул кто-то.
— Ой! — тоже выпалил я.
Кто это тут?
А! Сам не заметил, как, шагнув, легонько толкнул какую-то барышню. Та, видно, на свиданку пришла. Стояла, нетерпеливо стуча каблучками. Ждала своего нахимовца, который, как и я, решил сачкануть самоподготовку.
— Прошу прощения! — с жаром воскликнул я. — Девушка, извините!
— Ничего, ничего… — улыбнулась отходчивая незнакомка, поправляя волосы. — Все в порядке.
Но кое-кто, кажется, так вовсе не считал.
— Э, «рыбан»! — раздался откуда-то с лестницы гневный окрик. — Ты че?
Я обернулся.
Никита Углов собственной персоной. Недавний оппонент. Явился не запылился. Летит сюда что было сил, через две ступеньки вниз перескакивает. «Рыбами» или «рыбанами» «старшаки» частенько звали первокурсников.
А я, признаться, уже и думать о нем забыл — столько забот навалилось! Да и самому Углову, кажись, было не до обид из-за стычки на лестнице. Я его все чаще замечал в компании Клячкина… Видимо, костяк того самого «клана» все-таки начал потихоньку формироваться.
— Слышь! — воскликнул Никита, подлетая ко мне.
— Слышу, не жалуюсь! — невозмутимо отозвался и на всякий случай загородил собой испуганную Лизу.
— Че, широкий, что ли? — с ходу наехал Углов.
Опять он за свое! Вот не живется человеку спокойно.
— Вроде не узенький, — спокойно повел я плечами. — А в чем, собственно, вопрос?
— Ты че девчонку мою толкнул? — продолжал наезжать второкурсник.
Девчонку? Его?
Я кинул взгляд на посетительницу.
Один в один Ирочка, которая еще недавно приходила на КПП училища на ночь глядя, чтобы угостить именинника Углова горячими шанежками. Такая же рыженькая. Только росточком чуть повыше. И такая же простодушная и влюбленная.
Это уже какая? Третья по счету за месяц? Или там, за забором, Углова еще с десяток «невест» дожидается?
— Я извинился, — ровным голосом ответил я. И повернулся к незнакомой девушке: — Я же извинился, ты слышала?
— Да, да! — послушно затрясла челкой посетительница. Она явно тоже была напугана таким взрывом эмоций. — Никита… я…
— Помолчи! — гаркнул Углов, не поворачиваясь к ней.
М-да… Черного кобеля не отмоешь добела. Дурака учить — только портить.
— Ты не слышал — твои проблемы, — без всяких эмоций отозвался я и снова повернулся к Лизе.
Но тут на мое плечо легла чужая ладонь.
— Я не слышал! — точно клещ, вцепился в меня Углов. — Еще раз извинись! Чтоб я слышал!
Я сразу просек: девица, пришедшая на КПП, Никите глубоко пофиг, как и все предыдущие. И никакие извинения ему тысячу лет не нужны. Просто здоровяк выпендриться решил. Но я не собирался прогибаться. Мне по барабану, даже несмотря на то, что здоровяк Никита шире меня в плечах. Чем больше шкаф, тем громче падает.
Эх… Видать, первый урок прошел даром. Придется повторить.
— Лиза! — мягко попросил я девушку. — Ты иди домой, ладно? Иди! А то скоро темнеть начнет! А я тебе завтра позвоню!
Красавица кивнула и была такова. Ей явно было некомфортно находиться рядом с озверевшим параноиком.
А я едва заметным движением перехватил второй рукой клешню Углова, лежащую у меня на плече, и резко вывернул.
— А-а-а! — заголосил Никита, приземлившийся на пол, прямо на пятую точку. — А-а! Больной, что ли? Пусти!
— Что за народ? — вздохнул я. — Только в таком положении информацию воспринимает.
— Никита! — обеспокоенно бросилась к Углову невеста номер три. — Никита!
— Отвянь! — с отвращением бросил поверженный «старшак». — Да пошла ты!
Девушка оторопела. Даже не нашлась, что сказать. Так и стояла, вытаращив глаза и открыв рот.
А потом я заметил, как по ее лицу скатилась маленькая слезинка.
Все поняла. Розовые очки, как водится, разбились стеклами внутрь.
Что ж, как говорится, лучше горькая, но правда, чем красивая, но ложь. Нет худа без добра. Хорошо, что девчушка сразу поняла, who is who этот Никита, а не потом, когда ему уже двоих детей нарожала и кооперативную квартиру взяла.
— Ступай домой! — как и Лизе, посоветовал ей я. — Ступай! И к нему сюда больше не ходи! Если, конечно, не хочешь быть восьмой женой в его гареме! У нас парни и получше есть.
— Ты че? — взбеленился вконец униженный соперник.
И снова попытался дернуться. Но я крепко держал его руку на излом.
Девушка еще чуток постояла, растерянно переминаясь с ноги на ногу. А потом в ее аккуратно подкрашенных глазках будто промелькнула озарение. Нахмурилась, коротко кивнула мне и, стуча каблучками, быстренько испарилась.
Не повезло Углову… За такое короткое время минус еще одна пассия.
Все закончилось так же неожиданно, как и началось.
— Эй, Никитос! — раздался откуда-то издалека недовольный голос богатыря Темы Угольского. — Ты где шлындраешь? Я его по всему училищу ищу, ношусь, как электровеник, а он тут прохлаждается. Тебя «То-се» ищет! Рвет и мечет! Дуй в роту!
Как оказалось позже, оценкой за сочинение по литературе был недоволен не только бывший московский умник Влад Соколов.
Не далее как через два дня я стал случайного разговора в коридоре.
— Нахимовец Клячкин! — уже в который раз устало повторяла Осинская, держа в руках журнал класса. — Я же сказала: оценка — окончательная и уже выставлена в журнал! «Четыре с минусом-три». И то: «четыре» я Вам еле-еле натянула. У Вас хромают и орфография, и пунктуация. И еще Вы неверно поняли смысл произведения. А почерк? Почерк, нахимовец! Такое ощущение, что Вы даже и не слыхивали о прописях! Вы же пишете, как курица лапой!
Недовольный Женька что-то пробухтел, но я не расслышал, что. Зато четкий, как у диктора, хорошо поставленный голос Елены Александровны был слышен на весь коридор.
— Нахимовец Клячкин! — отчеканила учительница. — Мне все равно, что Вы накануне были в наряде. Мне все равно, что в школе за сочинения вы всегда получали минимум «четыре-пять». Я в училище преподаю больше пятнадцати лет. В наряды ходят абсолютно все нахимовцы. И никаких поблажек никому не делается! Я оцениваю реальные знания. Извините! У меня урок!
Все так же гордо держа голову, Елена Александровна по прозвищу «Ахматова» двинулась по коридору училища. А нахимовец Клячкин, злой, как собака, пробормотал вслед ей несколько отборных ругательств.
Я сразу предположил: мстительный пацан так просто обиду не проглотит.
Что-то он задумал. Только вот что?