Я нехотя выпустил из своих пальцев теплую, крохотную, почти детскую ручку.

— Добрый день! — повернулся я на голос.

— Значит, так, товарищ нахимовец! — пожилая женщина плюхнула на деревянное сиденье объемистую авоську и не терпящим возражений тоном приказала: — Позови-ка мне нахимовца Зяблика!

Ну ни фига себе командирский тон!

Того и гляди — наряд вне очереди выпишет!

Сашкина бабушка. Собственной персоной. Снова пришла навестить любимого внучка. Видимо, в прошлом увале он так и не удосужился заглянуть домой. А в авоське у нее, наверное, кастрюля с куриным супом и огромный сверток с собственноручно испеченными пирожками. И еще стопка блинов в придачу. В самом деле — вдруг у нахимовца Зяблика будет дичайший недобор белков, жиров и углеводов. Особенно жиров.

Что ж… Пришла пора кое-с-кем серьезно поговорить. Жаль, конечно, что ради этого придется пожертвовать драгоценными минутами свидания. Но делать, как говорится, нечего.

— Лиза, — снова мягко пожав девушке руку, нежно сказал я. — У меня тут… в общем, важное дело. Давай на сегодня простимся. Ладно? Но я тебе позвоню! Обязательно позвоню.

— Хорошо! — улыбнулась красавица.

Я чувствовал на кончиках своих пальцев тепло ее рук. Не отрываясь, смотрел, как стучат ее каблучки, направляясь к выходу. Видел, как, струясь, переливается подол ее платьица. И очень не хотел, чтобы наше свидание заканчивалось.

Обернется или нет?

Я загадал: если обернется, точно будет моя! А другие варианты я даже не рассматривал. И пусть ловелас Никита хоть из штанов выпрыгнет — ничего этому холеному увальню с Лизонькой не светит.

И красавица обернулась. Уже на самом выходе. Снова стрельнула глазками и лучезарно улыбнулась.

Рядом нетерпеливо кашлянули.

Что ж. Первым делом, как говорится, самолеты. Девушки — потом.

Я, одернув на себе форму, напустил самый серьезный нахимовский вид и повернулся к пожилой даме.

— Прошу прощения… Забыл представиться: нахимовец Молотов. А Вас как зовут?

— Меня? — опешила бабушка. — Гликерия Никитична…

— Гликерия Никитична! — уверенно начал я. — Видите ли, в чем дело: нахимовец Зяблик сейчас в наряде. Заступил дневальным по роте.

Враки это все, конечно. Но ради благого дела.

Про то, что любимый внучек Гликерии Никитичны, наслушавшись дурацких советов Женьки Клячкина, угодил в санчасть, я благоразумно не собирался рассказывать.

А зачем? Только лишние проблемы.

С бабули Зяблика станется: она тут же устроит скандал на все Нахимовское, прорвется через КПП и штурмом возьмет медкабинет. А то и до начальника училища доберется. А там и мама живенько нарисуется. На горбу своем барокамеру для Сашкиной реабилитации притащит. Словом, такая движуха начнется — мама не горюй!

Поэтому я принял единственно верное решение: пусть лучше родня нашего Зяблика думает, что внучек-сыночек исправно несет службу в наряде.

Может, так бабуля быстрее уйдет?

Вроде Сашка в училище не первый день. Должна же она уже хоть как-то смириться с его жизнью за забором и понимать, что поправление подушечки и чтение сказок на ночь должны остаться в прошлом.

Нет. Как бы не так.

— Ой! — махнула сморщенной ручкой Зябликова бабушка, совершенно не собираясь покидать КПП. — Я уж думала, что-то серьезное! Тоже мне, наряд…

— Наряд — дело очень серьезное! — с каменной рожей поспешил уточнить я.

Тут я снова немного кривил душой. Наряд — штука важная. Но порой очень и очень тягостная. В нарядах время тянется, как кисель. Долго, муторно и противно. А посему мы, нахимовцы-первокурсники, развлекались там, как могли, ловко прячась от надзора начальства.

Но Гликерии Никитичне, само собой, знать это совершенно не обязательно.

— Так попроси его кого-нибудь подменить! — по-простецки предложила пожилая дама. — Или сам подмени. У вас там народу-то вон сколько! Неужто никого не найдется?

«Подмени»… Эх, гражданские… Все-то у них просто. Захотел — поспал. Захотел — поел. Захотел — в город вышел. А у нас в Нахимовском училище даже моргать по расписанию полагается.

— Все нахимовцы сейчас или в наряде, или на самоподготовке! — с самым суровым и серьезным видом отчеканил я, будто железный Феликс. — Подменить вашего внука, Гликерия Никитична, абсолютно некем. В Нахимовском училище всегда все при деле.

— Ой! — снова махнула ручкой Сашкина бабушка. До нее совершенно не доходила вся серьезность ситуации. — «Все при деле». Тоже мне, деловой нашелся. Тебя звать-то как?

— Я уже сказал, — вежливо, но холодно ответил я. — Нахимовец Молотов.

— Имя-то есть у тебя, нахимовец Молотов? — беспардонно допытывалась дама.

— Меня зовут Антон. А какое это, собственно, имеет значение?

— Ладно, ладно, — отмахнулась визитерша, раздраженная моим сухим и скучным тоном. — Поняла. С тобой каши не сваришь. Вы тут все занятые-перезанятые. Ни поесть, ни поспать. Тогда во что, Антон: передай-ка ему вот это. Да проверь, чтобы Саша съел!

Я чуть не поперхнулся.

Чего-чего?

«Проверь, чтобы Саша съел»? Может, мне еще чистоту рук у Зяблика проверить? А заодно уточнить, постриг ли он ногти и почистил ли зубы? Больно надо.

— Извините! Не положено! — отчеканил я, делая вид, что не замечаю протянутой авоськи с провизией.

— Это как это не положено? — завелась упрямая посетительница. — Кем не положено? Держи, говорю! Не выдумывай!

— Начальством училища! — рубанул я. — У нас холодильников в кубрике нет. Скоропортящуюся еду хранить запрещается. Тараканы набегут.

— Да какие там тараканы? — не унималась старушка. — Откуда им тут взяться? Что ты выдумываешь? Вот, смотри, тут все домашнее! Я из деревни привезла! Сало, колбаса. Сало только недавно засолила. С чесночком, с перчиком. Колбаса своя, домашняя… Не та, магазинная, с туалетной бумагой. Передай! — Гликерия Никитична еще раз пихнула мне в руки свертки и, чтоб задобрить, быстро добавила: — И сам угостись!

Предложение, конечно, заманчивое. Но нет.

— Извините! — сказал я, как отрезал. Хотя, признаться, попробовать деревенских вкусностей мне очень хотелось. — Не положено. Нахимовец Зяблик сейчас в наряде. Всего доброго, Гликерия Никитична.

И, развернувшись, зашагал по лестнице наверх.

— Стало быть, приходила все-таки… — вздохнул Зяблик спустя несколько дней.

— Ага, — вздохнул я. — Приходила. Познакомились мы с твоей бабулей. То бишь Гликерией Никитичной.

Мы с пацанами сидели на самоподготовке. Все были в полном составе, за исключением братьев Черепановых — они исправно несли службу в наряде вне очереди.

Нашего «болезного» только сегодня утром выписали. Все обошлось. Никакого гриппа у Сашки не было. Так, обычная простуда. Кашлик, сопельки, температурка. Словом, полный набор того, о чем мечтает обычный подросток, чтоб недельку поваляться дома, посмотреть телевизор и совершенно легально «откосить» от тягот школьной жизни. Но только в училище такие «откосы» могут выйти боком.

Уже через несколько дней Сашка Зяблик оклемался, обрел стойкую неприязнь к закаливанию и понял, что лучше не отставать, чтобы потом не нагонять.

— Ты не подумай, Тоха! — поспешил защитить родню Зяблик. — Они у меня очень хорошие.

— Само собой! — подтвердил я. — Я и не сомневался. По-другому, Саня, не бывает.

— Спасибо, «Молот», что насчет санчасти не проболтался, — шепнул Сашка. — А то бы мама с бабулей наш лазарет мигом оккупировали. Надо мной бы потом пацаны до самого окончания училища стебались. Типа «сыночка-корзиночка». Или «внучек-корзиночка». Мне того случая в школе хватило, когда мама вместо меня за гаражи пошла с пацанами разбираться. Надо мной вся школа еще полгода угорала. Словом, от души, брат.

— Не за что, брат! — хмыкнул я. — Обращайся. Всегда рад помочь.

Наши мальчишки, хоть и были знакомы относительно недавно, проявили недюжинную взаимовыручку. Как могли, развлекали болеющего парня.

Близнецы Черепановы, Ромка с Мишкой, которые раньше учились в художественной школе, нарисовали для Сашки смешной шарж. Вышло, кстати, очень похоже. Не хуже, чем у художников, которые вечно торчат напротив Елисеевского. И совсем не обидно.

Старшина Ахметов по кличке «Мачта» набрал для Зяблика журналов в библиотеке, чтобы парень совсем не заскучал. Ну а я надыбал для него газеты с кроссвордами. А еще составил простую, лаконичную и понятную «шпору» по химии, на основании той, которую мне когда-то подогнал умнейший Аркадий Петрович. И велел Сашке выучить ее от сих до сих.

Добряк Леня Шаров щедро поделился с болящим пряниками из собственных запасов. «Знайка» Влад Соколов обещал Зяблику после «освобождения» помочь с сочинением по литературе. Словом, кто чем мог, помог.

Остался в стороне только нахимовец Клячкин. Тот, казалось, даже не заметил потери бойца.

Хотя какой он, к едрени фени, после этого нахимовец?

— Вот спасибо, Тоха. Вот удружил! — благодарно выдохнул Сашка, когда мы с ним закончили повторять всякие там металлы-неметаллы. — Теперь и правда стало понятнее… Знаешь, я бы в жизни не додумался всю эту премудрость в стихи завернуть. Вроде ерунда ерундой, а доходит и правда лучше. Стих-то, он всегда на слуху!

— А то! — с радостью подтвердил я. — Это еще мой сосед придумал когда-то, ученый-профессор. Химик. Сам сочинил. У него этих стишков штук триста в загашнике, если не больше. И все рабочие. Хочешь, повторим?

— Погоди! — запротестовал Сашка. — Я сам.

И, поднатужившись, выдал:

— Железо, алюминий, хром — их валентность равна трем.

Магний, кальций, цинк и барий — их валентность равна паре.

— Натрий, калий и аргентум — навсегда одновалентны — подал вдруг голос старшина Ахметов со своей парты. — Клевые стихи, пацаны! Я, когда в школе учился, тоже ими пользовался! Отлично помогает все в башке по полочкам разложить.

— О-пачки! — удивился я. — А ты-то откуда эти стишки знаешь? Ты ж, Марат, вроде из Казани. Это ж целых тысячи… тысячи полторы километров пилить!

— Не помню, — потер лоб высоченный «Мачта». — Кажется, кто-то из «старшаков» сказал. Ну а им, стало быть, другие «старшаки». Правда не помню. Кажется, эти стишки у нас в школе всегда были на слуху.

Ничего себе! Так значит, стихи для запоминания химических премудростей, которые когда составил мой сосед, профессор Вольнов, уже в народ ушли и разлетелись по всему Союзу? Вот это да!

Ладно. Едем дальше.

— Ну что, Зяблик? — я довольно потер руки. — Стихи ты, стало быть, выучил. Это хорошо. А скажи-ка ты мне, друг любезный, уже прозой: что делает валентность?

— Валентность, — кивнув, быстро затараторил Сашка, — показывает, сколько химических связей может образовать один атом с другими.

— Хорошо! А теперь давай-ка объясни разницу между металлами и не металлами!

— Металлы, — чуток пожевав обветренными губами, начал Зяблик, — всегда отдают электроны, а неметаллы — забирают.

— Правильно! — снова довольно кивнул я. — Запомни и не путай! А чего в таблице Менделеева больше: металлов или неметаллов?

— Металлов! — не задумываясь, ответил парень. — Около восьмидесяти процентов всей таблицы!

— Молодец! — похвалил я приятеля. — Не зря я на тебя столько времени угробил. Ну вот! А ты говорил: «Способностей нет, способностей нет». Ладно. С химией мы разобрались. Надеюсь, не опозоришь меня на опросе. А теперь давай, литературу подтягивай. — И окликнул Соколова: — Влад, теперь твоя очередь помогать!

— Сей момент, пацаны! — охотно откликнулся москвич. — Ща, только задачку по алгебре решу!

Тут меня кто-то пихнул в спину.

— Держи! — тихонько шепнул Тима Ахутин. — Тебе передали!

Я развернул мятый клочок бумаги.

«Надо поговорить», — гласила надпись, сделанная неровным, задиристым почерком. А ниже стояли время и место.

Я пожал плечами. Что ж. Надо так надо. Поговорим.

Давно я, признаться, не ходил на «пацанские» разборки.

Вот и освежу в памяти.

— Ну? Живее давай! Время не резиновое!

Собеседник, вызвавший меня на разговор, молчал.

— Зубарев! — повысил я голос. — Еще раз тебе говорю: цапаться с тобой у меня нет ни времени, ни желания. Сам назначил встречу, сам и говори. Коротко, емко и по делу. Мне никакого резона нет на улице стоять. Тем более что погода — дрянь. Давай: считаю до трех, два пропускаю. Раз…

Но тут случилось неожиданное.

— Тоха… — неожиданно миролюбиво и просто спросил вдруг Костик. — Почему меня бабы бросают?

М-да… Неожиданный поворот. Вот уж никак не думал, что мне в училище придется семейным психологом поработать. Только-только я из образа репетитора по химии вышел, как тут новая проблемка нарисовалась.

— Откуда я знаю? — пожал я плечами. — Я и с тобой-то, Костян, всего месяц знаком, с лагеря. А уж какие там у тебя шуры-муры раньше были, вообще не знаю. Да и фиолетово мне, если честно. Своих проблем — греби не разгребешь.

— Ну вот смотри! — хмуро подкидывая ботинком камешек, начал Зубарев. — Была у меня в школе девчонка, Зина. С первого класса дружили. За одной партой сидели, в одном доме жили… Родители наши еще со студенчества друг с другом знакомы. Я как-то свыкся с мыслью, что все, одна и навеки. С ней же первый танец, первый поцелуй и вот это все…

— А потом? — поторопил я «пациента». — Нафига мне твои мемуары? Живее давай! Ужин скоро!

— А потом суп с котом! — мрачно сплюнул Зубарев. — Появился в классе новенький, мажорчик какой-то — и все, Зинки как не бывало.

— Погоди, погоди, Костик, — перебил я безумного влюбленного, — а с чего это ты вдруг ясельное время решил вспомнить? Люди приходят, люди уходят… Я ж не ковыряю, кому я там в садике жениться обещал. Больно оно надо — париться из-за того, что давно в анналах истории. Ты ж сам говорил, что уже год как с этой Машей ходишь, и все у вас на мази. Че ты так загнался-то?

— Это я думал, что на мази, — буркнул Костик. — А она уже какой день трубки не берет. Как слышит мой голос, так и бросает. Ни слова, ни полслова не дает сказать. Ты ж сам видел, «Молот»: меня пацаны уже от автомата гоняют. Вот так вот на ровном месте?

— А может, Зубарев, Маша твоя трубки бросает, потому что ты вел себя, как баран ревнивый, и гадостей ей наговорил на ровном месте? — предположил я. — А не потому что она — «баба»?

Костик, как ни странно, не стал лезть в бутылку.

— Может, и так, — вздохнув, нехотя признался однокурсник. — Только делать-то что? Дров я наломал большую кучу. На всю зиму хватит. Того и гляди — из училища выпрут.

— Не выпрут, — возразил я. — То, что наломал — это точно. Но сушить весла рано. Все пучком будет, если сам захочешь и за ум возьмешься. А вот если дальше будешь дурня валять — выпрут точно.

Костик стоял, точно понурый щенок, наделавший в тапки. Прямо обнять и плакать.

Ладно. Попробую помочь бедолаге.

— Значит, так, Зубарев! — подумав, сказал я. — Рассусоливать некогда. Есть хочется — аж живот к спине прилипает. Говорить буду быстро. Короче: ты выключаешь свой дурацкий режим страдальца Пьеро, прекращаешь цапаться с пацанами и начинаешь шуршать по учебе. Задача тебе: до конца следующей недели закрыть все «хвосты». И не забудь извиниться перед историком за свой перформанс на уроке. И еще, Костян: мне нужен телефон твоей любезной. Не спрашивай, зачем.

Костик по привычке вскинул на меня колкий, ревнивый взгляд.

А потом, помявшись, обреченно кивнул.

— Что, пацаны? — громогласно заметил чрезвычайно довольный Мишка Черепанов, стоя у выхода из казармы. — Погода шепчет?

— Смотри, Черепанов, — заметил «Мачта», поправляя бескозырку, — чтоб она тебе какую-нибудь очередную придурь не нашептала. А то снова в училище надолго засядете, как наши «узники замка Иф» — Ахутин с Борисовым. Что, наконец-то первый увал? Куда двинете, братья-кролики?

— А что нам, молодым да неженатым? — беспечно заметил Ромка. — Хочешь — туда иди. Хочешь — сюда. Все дороги открыты!

— Из увольнения только не опоздайте! — напомнил бдительный Ахметов. — А то знаю я вас. Запутаетесь в своих открытых дорогах. И ты, Зубарев, тоже! Кстати, ты молодец! Заслужил увал! Чуть больше чем за неделю все «хвосты» закрыл. Даже историк, смотрю, гнев на милость сменил. Ты теперь снова у него в любимчиках.

— А? — встрепенулся отпущенный на волю Костик.

— Ясно, — понимающе хмыкнул Марат. — Костик у нас, как всегда, на своей волне. Никого не видит, никого не слышит. Эй, Костик, ты куда?

Ноль реакции.

— Ладно, пацаны! — пожал плечами старшина. — Я пошел! — И не преминул ввернуть любимую фразу: — По окончании увала надеюсь увидеться со всеми!

Пошел, так пошел…

А мне идти было пока рановато. Кровь из носу надо было обтяпать одно дельце.

Наконец откуда-то издалека появилась знакомая фигура.

Выгорит или не выгорит?