— Да говорю тебе, сработает! — уверенно втирал первый голос, с привычной нагловатой убежденностью, которая не терпела возражений.

— А мне кажется, ерунда какая-то! — голос второго собеседника, напротив, звучал неуверенно и даже испуганно. — А вдруг не получится?

— А чего не получится-то?

— Да я вот в школе тоже как-то заболеть хотел. Целую неделю сидел без шапки во дворе на лавке по два часа в день. Будто какой-то долбанутый полярник. А в итоге ни фига! Вся семья гриппом переболела, а мне хоть бы хны!

— Ты задрал уже, Зяблик! — первый начал заметно раздражаться. — Вечно ты ныть начинаешь! Делай, как я сказал! Постоишь минут десять, и все! Завтра результат гарантирован!

— Я не ною… — тихо попытался возразить ему второй голос. — Я просто говорю, что если прознают, мало не покажется.

Я узнал голоса обоих.

Вон они где, Шерочка с Машерочкой… Сашка Зяблик и Женька Клячкин. А я, признаться, даже не заметил поначалу, когда в умывальник собрался, что койки этих двух нахимовцев пусты. Сашка, видать, решил откосить от уроков. А Клячкин вызвался помочь.

Вот уже не первый день эти двое чуть ли не под ручку по училищу ходят. Даже сегодня после увала в чипок вдвоем намылились. Зяблик на зарядке ногу натер — так Клячкин ему тут же пластырь из запасов щедро выдал. Прям будто лучшие друзья.

Я никак не мог взять в толк: с чего вдруг наш мажор, презирающий всех и вся, решил взять шефство над неуверенным, слабеньким бабушкиным внуком? Что послужило причиной внезапно возникшей дружбы?

Да и остальные пацаны этого совершенно не понимали.

Может, Сашке просто грустно? Ведь ему, как ни крути, труднее всех приходится. Изнеженный он у нас очень. Прямо комнатное растение. Даже удивительно, как он еще в лагере не сдался. «Мачта» как-то обмолвился, что после недели жизни на Карельском перешейке двое поступивших пацанов отчислились по собственному — не вынесли тягот нахимовской жизни.

Зяблика, конечно, малость доставала чрезмерная забота мамы с бабушкой. То и дело он на них жаловался. А все ж, как ни крути, паренек сызмальства привык, что с него пылинки сдувают. И перестроиться на суровый нахимовский быт новоиспеченному нахимовцу было очень, очень трудно. Он, поди, и койку-то никогда раньше за собой не застилал, и штаны не гладил. И сейчас еле-еле научился. Не удивлюсь, если нашему Зяблику и шнурки раньше мама с бабулей на пару завязывали. А то, чего доброго, дитятка все сделает «не так».

Неужто Женька его пожалел и решил помочь адаптироваться? Взять по крыло, так сказать.

Да нет… Не водилось никогда филантропии за нахимовцем Клячкиным. И за офицером Клячкиным тоже. Не в его это стиле.

Что-то тут не то…

Я, стараясь двигаться как можно более незаметно, осторожно заглянул в умывальник. Повезло: беседующие стояли ко мне спиной. Меня никто не заметил. Моему взору открылась картина маслом.

Так и есть.

Голый по пояс, мокрый, дрожащий Сашка Зубарев стоял у открытого окна умывальника. Чего это он? Вроде время для личной гигиены вышло. Неужто посередь ночи решил душ принять и специально не вытираться?

Оттопыренные уши нахимовца уже посинели от холода. А еще пацана пробирала такая дрожь, что зуб на зуб не попадал.

— Да никто нас не засечет, тормоз! — невозмутимо глядя на судорожные подергивания новоиспеченного приятеля, лениво протянул Клячкин. — Сказал же: все будет пучком! Я тебе гарантирую: завтра сляжешь в медсанчасть. Будешь пить чай с медом, читать журнал «Огонек» и кемарить вволю. И никакой химии! Дней пять как минимум проваляешься. Еще потом «спасибо» мне скажешь!

— А если нет? — отстукивая зубами, жалобно пропищал Сашка. Он уже трясся, как припадочный. Мне его даже жалко стало. — Опять грифель жевать? Или стиральный порошок нюхать?

— Задрал уже! — рявкнул Клячкин, недовольный тем, что его авторитет подставили под сомнение. — Делай, как я говорю!

Ах вон оно что!

Теперь я понял, почему у нахимовца Зяблика вдруг возникла неожиданная любовь к ночным закаливаниям.

Через два дня у нас — опрос по химии.

Боялись его все. Ну, или почти все.

Я не особо переживал. Спасибо доброму и умнейшему соседу Аркадию Петровичу — благодаря ему я даже спустя тридцать лет кое-что помнил. Пришлось, правда, все же поскрипеть мозгами, чтобы освежить в памяти старые знания, которые когда-то терпеливо впихивал в мою голову ученый-химик. Но в целом, как оказалось, почти все было записано на подкорке. Надо было только покопаться и достать нужные знания, как давно забытую вещь с дальней полки шкафа.

А сейчас, пожалуй, пора перестать играть в инкогнито!

— Здорово, пацаны! — воскликнул я, уверенно входя в умывальник. — А Вы тут че? На ночь глядя решили в моржей поиграть? Похвально. Может, и я тогда с вами водой окачусь? Давно хотел закаливанием организма заняться. А тут такая шикарная возможность выдалась сразу в компании потренироваться!

Застигнутые врасплох Клячкин и Зяблик вздрогнули.

— Че тебе надо? — недобро приветствовал меня Клячкин.

— Да мне сто лет от тебя ничего не надо. А ты, кстати, че, Клячкин, не обливаешься? — глядя в узкие глазки давнего оппонента, спросил я. — Давай! Ты следующий!

— Ты следить, что ль, за нами вздумал? — нацепив на морду привычное наглое выражение, бросил Женька.

— Больно надо! — хмыкнул я. — Много чести за тобой следить! Ну так что, Клячкин? Обливаться будешь? Могу на тебя прям сейчас ведро воды вылить! Или передумал уже?

Кажись, передумал. Или вовсе не планировал.

Клячкин, хмыкнув, предпочел ретироваться. Предусмотрительно обогнул меня и исчез в коридоре.

А я повернулся ко второму, который на вид уже напоминал синюшную советскую курицу.

— Окно закрой! — скомандовал я нахимовцу.

— Ч-чего?

У Зяблика, казалось, уже даже мозги были отморожены. Колотило его так, будто он не в умывальнике стоял, а сидел на электрическом стуле.

Ясно. Ну тогда я сам.

Я захлопнул створки окошка и повернулся к однокурснику.

— Давай, рассказывай!

— Чего рассказывать?

— Дурня не включай! — строго потребовал я. — От опроса по химии решил откосить? Так все равно ж потом сдавать придется!

Сашка, потупившись, молчал.

— Зяблик! — я уселся на подоконник и обхватил себя руками, чтоб хоть как-то согреться. Несмотря на закрытое окно, в умывальнике все еще стоял жуткий ночной холод. — Я ведь не бабуля! Долго терпеть не буду! Выкладывай…

— Ну… — промямлил нахимовец. — Я просто… просто не успел…

— Ладно, Зяблик! — я соскочил с подоконника и надел спавший с ноги шлепанец. — Мне с тобой болтать долго недосуг. Спать хочу. Не привык я к ночным бдениям. Говори прямо: в чем у тебя затык?

— Со всем… — промямлил нахимовец. И, почесав пухлую ногу, вдруг честно признался: — Ну не могу я это никак понять. Атомы, моли, молекулы — это я еще понимаю. Но вот остальное… Почему, например, валентность тут три, а там два? Короче, не дано мне. Тупой я, наверное.

— Эй, эй! — запротестовал я.

Пора прекращать это самобичевание. А то, чего доброго, еще впадет нахимовец в депрессию и выгорание. Где я ему в семидесятых буду психолога искать?

— Так, — решительно сказал я. — Давай разберем по шагам. Во-первых, с чего ты, Саня, решил, что у тебя нет способностей? Тебе же как-то четыре в аттестате нарисовали?

— Вот именно что нарисовали… — нехотя признался Зяблик. — Так и есть. У меня там тройка получалась. Да и то из чистой жалости. Но мама с бабулей так достали нашу Владлену Марковну, химичку то бишь, что она мне и пятак готова была поставить. Лишь они со своими звонками ей домой и походами в школу завязали.

Ладно. С этим мы разберемся.

— Вот что, Саня! — я решил, что пора сворачивать ночные разговоры по душам. — Значит, так: завтра мы с тобой в личное время сядем и разберем твои «затыки». И кончай гнать байду, что ты не способен. Самобичевание никогда ни к чему хорошему не приводило. А насчет «заболеть» — я б тебе не советовал. Во-первых, знаний по химии тебе это не прибавит. Все равно писать придется. Просто позже. С температурой тридцать девять у тебя учить формулы в санчасти вряд ли получится. А значит, вернешься оттуда таким же неучем, только с «хвостом».

— Ладно, ладно, — нехотя пробурчал Сашка.

— Прохладно! — продолжал я. — Я не закончил. И в-третьих, заранее говорю: йод с хлебом тоже есть не советую. Температуру не поднимет. А вот химический ожог слизистой оболочки пищевода запросто можно получить. Если б ты, Зяблик, понимал химию, ты б это сразу просек. Грифель тоже не жри. Не поможет.

— В школе прокатывало, — попытался было ввернуть Зяблик.

— Тут не школа, — коротко пояснил я. — Скорее всего, тебе там просто на слово верили. И грифель тут ни при чем. А наших врачей на мякине не проведешь. В лучшем случае ты докторов в санчасти черным языком повеселишь. В худшем желудок поцарапаешь. И да, Зяблик! Порошок тоже нюхать не советую. Думаю, наша медсестра спокойно отличит аллергическую реакцию от простуды.

Сашка вдруг поднял на меня испуганные глазенки.

— Антон… А почему ты мне помогаешь? — просто и бесхитростно спросил он.

— По дружбе! — так же просто и честно ответил я. — И мой тебе совет: от таких, как Клячкин, держись подальше! Таких друзей за хобот да в музей! Все, пошли на боковую!

Утром следующего дня выяснилось, что я чуток опоздал с тем, чтобы поставить кое-кому мозги на место.

— Э… Да ты горишь весь, Саня! — точно заботливый батя, покачал головой «Мачта». Еще раз потрогал ладонью лоб Зяблика и велел: — Дуй-ка ты в санчасть!

Нахимовец Зяблик, кажись, уже пожалел о своем ночном приключении.

— Да я… — начал он было робкие оправдания.

Но старшина был непреклонен.

— Я, я… Тазик для белья! В санчасть, говорю! — рявкнул Марат. — Живо! Или я тебя туда за ручку отведу! Дуй!

Испуганный Сашка, чуть не держась за стеночку, вышел в коридор. Вид у него и впрямь был болезненный: морда красная, под глазами синяки, а из носа — прямо фонтан льется. Тут даже никакого грифеля или порошка для симуляции не надо.

Таки заболел… И, кажется, серьезнее, чем планировал. Да уж, удружил ему кое-кто.

— Что, Клячкин? — попенял я давнему неприятелю, когда мы дружным строем шли из казармы на Пеньковой в учебный корпус. — Доволен?

— Ты о чем? — Женька удивленно вытаращил глазенки, изображая непорочность.

Какая простота! Хоть лей в глаза! Будто бы я ночью и не засек его на пару с Зябликом в умывальнике.

— Все о том же! — я поежился, вдыхая холодный утренний воздух.

Прямо по бескозырке барабанили крупные капли дождя. Недавней жары — как не бывало. Даже не верится, что еще недавно я, шагая в увал, вспотел. Сегодня ночью в Ленинград пришла ветреная, сырая, промозглая осень. Градусов десять, не больше.

— Сбил парня с толку и хоть бы хны, — констатировал я. — Он еле-еле до санчасти дошел. Жар у него. Впору было Зяблика нашего под руки вести. А тебе хоть кол на голове теши.

— А я тут причем? — продолжал прикидываться шлангом Женька. — Я ему не нянька. Своя голова на плечах должна быть. А чего ему там? Лафа! Поваляется недельку да выйдет. От простуды еще никто не помер.

— Через недельку, Клячкин, — втолковывал я гадливому пацану, — мы по учебе далеко вперед уйдем. И придется твоему приятелю шуршать вдвое прежнего, чтоб еще больше не отстать. И не факт, что у него обычная простуда. Может, там все серьезнее.

— А еще, если он двоек нахватает — увольнений лишится! — неожиданно поддержал меня идущий впереди старшина Ахметов. И с отвращением бросил: — Медвежью ты услугу оказал своему дружку, Клячкин. Жаль, сейчас не то время, когда батя мой учился… А не то б тебе быстро объяснили, как не надо себя вести…

— Зубарев! — окликнул Костика Мишка Черепанов. — Эй, Зубарев! «Зуб»!

— Чего тебе? — повернулся нахимовец.

На переменке мы всей гурьбой вышли во дворик училища.

— Слушай, «Зуб»! — Мишка весело хлопнул приятеля по плечу. — Тебя что, муха какая укусила? Или «гады» жмут?

— Какая такая муха? — еще больше надулся и без того вечно хмурый Костик.

— Не знаю! — беспечно откликнулся близнец. — Просто ты в последнее время какой-то сам не свой. На истории с опроса сбежал. На контрольной по алгебре отчебучил. В наряде с Ахутиным поцапался. На литературе сегодня с Осинской спорить пытался.

— И че?

— И ничего! — поддержал брата второй близнец. — Чего ты уперся, как дундук? Тебе же «Ахматова» наша русским языком объяснила, что «политкорректность» пишется с двумя «р». А ты, дурачок, завел: «С одной, с одной!». Повезло тебе еще что у нее настроение хорошее было. А то влепила бы тебе Осинская мигом пару за пререкания. Или тебе увалы не нужны?

— Да пошел ты со своими увалами! — вдруг рявкнул Зубарев, сбрасывая с себя Мишкину руку.

Его лицо с кустистыми черными бровями побелело. А глаза налились яростью.

— Все… все вы пошли! — почти крикнул он.

И побежал куда-то.

— Мы б пошли, да видим, ты оттуда… — уже вслед протянул Мишка. И повернулся к нам: — Пацаны… А что это с ним? По-моему, ему просто делать нефиг.

— Знаешь, Черепанов! — веско заметил я. — Если б тебя девушка бросила, тебе б тоже было нефиг делать.

Близнец, открывший было рот, чтобы поспорить, неожиданно умолк.

— Вот именно! — вмешался «Мачта». — А вообще — хорош «Зуба» доставать, Черепанов! У него и без твоих подколов сейчас проблем хватает! Не сегодня — завтра из училища вылетит. Ладно, пацаны! Хорош языками чесать! Сейчас строевая!

Пожалуй, задержусь-ка я на секунду.

— Зубарев! — окликнул я хмурую фигуру нахимовца. — Зубарев! Оглох, что ль?

— Чего тебе? — повернулся Костик.

— В самоволку намылился? — прямо, без обиняков спросил я.

— С чего вдруг? — буркнул Зубарев.

— Никуда я не намылился.

Ну-да, ну-да. Решил надуть бывалого опера. «Надувалка» не выросла.

Дозвониться до Маши у Костика так и не вышло, как он не старался. Та, едва слышала в трубке голос ревнивца, тут же бросала трубку. А посему я был готов поспорить на проставу в чипке: не сегодня, так завтра Зубарев ломанется в город, штурмовать двери ее квартиры.

— А то я не вижу, как ты забор глазами сканируешь, — рубанул я.

Костик не стал оправдываться. Понял, что я прав.

А я счел нужным добавить:

— Запомни, Костян! Это не первый и не последний раз, когда ты поссорился с девушкой. Но если ты сейчас наворотишь дел — эта четверть в училище для тебя запросто может стать последней. Мотай на ус. Хочешь попасть в увольнение — исправляй косяки. А сейчас ты сам рубишь сук, на котором сидишь. Все, пошли на строевую! А то Пименов нам с тобой по наряду влепит!

Я бежал вниз по лестнице через две ступеньки.

Успеть, скорее успеть!

Никогда бы не подумал, что буду так торопиться на встречу с девушкой.

Вот она! Лиза.

Стоит, ждет… И то и дело поглядывает на часики на хорошеньком запястье.

Я чуток остановился, чтобы полюбоваться издали на милый образ.

Хороша! Чудо, как хороша! Легкий бежевый плащик, туфельки-лодочки на каблучке. Тот же ридикюль, в котором Лиза недавно копалась, пытаясь найти три копейки на газировку «Крем-сода».

И, кажется, не я один считал свою новую знакомую прехорошенькой.

— Девушка! — окликнул Лизу вальяжный голос. И поспешил уточнить: — А как Вас зовут?

Лиза вскинула на невесть откуда нарисовавшегося нахимовца Углова глаза и нехотя ответила:

— Елизавета!

— Елизавета! — бодро повторил парень. — Какое прекрасное имя!

И тут же решил идти на абордаж:

— Елизавета! А Вы знаете, что у нас в училище скоро будут танцы? Приходите… Я Вас приглашаю! Кстати, меня Никита зовут.

Ох ты ж какой быстрый! Уже новую «жертву» окучивает.

Но я, пожалуй, побыстрее буду, чем этот любитель танцев. Мигом подлетел.

— Танцуй отсюда, Никита! — посоветовал я. — Живо!

И, загородив собой девушку, встал прямо перед ним.

Углов явно не ожидал моего появления. Вальяжная улыбка мигом сползла с холеной морды ловеласа. Никита быстро мазнул по мне неприязненным взглядом. Явно хотел что-то сказать, но, видимо, вспомнил недавний финт с пальцем и благоразумно предпочел не маячить перед глазами.

— Лихо ты его! — улыбнулась новая знакомая, когда высокая фигура скрылась.

— Да это я ещё не старался! — скромно ответил я.

Наклонился и, никого не стесняясь, чмокнул ее в щеку.

Лиза смутилась. Опустила глазки и начала теребить ремешок сумочки. А потом спросила тем мелодичным, певучим голосом:

— Отпустили, значит, тебя поболтать?

— Как видишь! — охотно отозвался я. — Только долго болтать не получится. У нас сегодня «То-се» дежурит. У него не забалуешь.

— «То-се»? — удивленно подняла прехорошенькую бровь красавица. — Не поняла… А это еще кто?

— Офицер-воспитатель! — пояснил я. — А, ты ж никого из наших еще не знаешь. В общем, есть у нас такой офицер, капитан третьего ранга. Голубь его фамилия. А мы ему погоняло «То-се» дали.

— Почему?

— Потому что присказка у него такая — «То се». И, важно выпятив грудь и понизив голос, очень похоже изобразил придирчивого офицера: «Нахимовец, то-се… Наряд вне очереди, то-се…»

— А ты уже получал эти… наряды? — вдруг поинтересовалась Лиза.

— Не-а! — с гордостью сказал я, будто невзначай касаясь ручки красавицы. — Только в порядке очереди.

Красавица вдруг игриво стрельнула глазками.

— Ты такой прилежный?

— Вовсе нет! Просто умный… — расплылся я в улыбке. Мне было невероятно хорошо от одного Лизиного присутствия. — Шифруюсь хорошо!

— Нахимовец! — раздался вдруг властный окрик. — Эй, нахимовец!

Кто бы это мог быть?