В кабинете Лазарева совершенно не было уютно. И дело даже не в том, что кабинеты начальства вообще редко располагают к отдыху. Просто обставлено всё было так, что не хотелось задерживаться здесь подолгу.

Холодные тона, громоздкий величественный стол, больше похожий на судейскую кафедру. Свет из широкого окна бил прямо в глаза и делал Ивана Николаевича, стоявшего напротив, похожим на статую. Выражение его лица было сложно прочитать в тени, а я, наоборот, становился открытой книгой.

Да ещё и солнце в погожий день слепило глаза.

— До меня дошла информация, Григорий Романович, что вчера вы провели аппендэктомию Марии Демьяновне в доме Анисимовых, дочери купца Демьяна Афанасьевича. Это верно?

И ради этого меня сняли с занятия? Интересно, что же там такое случилось…

— Неужели с Марией Демьяновной что-то не так? — участливо спросил я.

— Значит, так оно и было, — сдвинул брови Иван Николаевич. — Не волнуйтесь, Григорий Романович, с Марией Демьяновной всё нормально. Её состояние стабильно, опасностей для жизни не наблюдается.

— Тогда я решительно не понимаю, что здесь происходит, — сказал я и, копируя жест Лазарева, закинул руки за спину.

Ректор слегка дёрнул бровью, заметив это, и холоднейшим голосом ответил:

— Вы провели сложную и рискованную операцию вне стен учреждения, к которому приписаны. К тому же вы вторглись в целительский процесс другого лекаря и, вопреки его прямому запрету, действовали по собственному разумению.

— Значит, Дегаль написал кляузу? — удивился я, хотя внешне этого и не показал.

Конечно, Андре Иосифович был крайне недоволен моим появлением и вторжением в его работу. Однако он мне не показался таким уж мстительным и мелочным. Странно это всё.

— Операция прошла успешно, — напомнил я. — И она была необходима. Бюрократия убила бы пациентку, как и лечение господина Дегаля.

— Оставьте оправдания для Коллегии целителей, — не стал меня слушать Лазарев. — Кстати, заседание состоится через полчаса. Предлагаю вам как можно скорее выдвинуться, потому что опоздание скажется далеко не в вашу пользу.

— Заседание коллегии? — переспросил я.

— Именно, — кивнул Лазарев. — Ваши действия всегда имеют свои последствия, Григорий Романович. И на сей раз вы можете лишиться статуса лекаря, равно как места в университете и в нашей больнице. Будьте осторожны, Григорий Романович. И во время заседания постарайтесь подбирать правильные слова.

━─━────༺༻────━─━

Заседание Коллегии проводилось в административном корпусе больницы, в просторном помещении со сценой и множеством сидячих мест. Что-то вроде актового зала, где сотрудники, по всей видимости, проводили большие совещания или выслушивали какие-нибудь важные объявления.

Сейчас на возвышении в ряд стояло несколько столов, за которыми расположились люди почтенного возраста. И по одному их виду становилось понятно, что это важные шишки. Взгляды, одежда, манера двигаться и разговаривать, когда они перешёптывались между собой. Всё в них говорило о том, что тратить драгоценное время на какого-то молодого лекаря им совершенно не хотелось.

Впрочем, я с ними в этом был полностью согласен и считал происходящее даже не пустой, а по-настоящему вредной тратой времени. У меня, между прочим, занятие должно идти, а у студентов скоро полноценная практика в больнице. Дел невпроворот!

Но что самое главное — ни одного из этих важных людей я не знал. Зато среди зрителей обнаружилось несколько знакомых лиц.

Одним из них был тот самый Андре Иосифович Дегаль, по чьей милости мы здесь все собрались. Бывший лекарь семьи Анисимовых упорно избегал встречаться со мной взглядами, хотя явно заметил моё появление. А ещё я увидел некоторых своих студентов, к которым и подошёл.

— Григорий Романович! — подскочили они разом.

Такой прыти от них я не ожидал. Как и того, что они узнают об этой комиссии. Всё-таки привык, что в моей прошлой жизни все разборки проходили за закрытыми дверьми. Здесь же выставили всё напоказ.

Пётр выглядел особенно взволнованным.

— Мы вас поддержим. Мы не дадим вас в обиду! — затараторил он. — Уж поверьте, только пускай попробуют, и мы…

— Нет, — отрезал я. — У вас сейчас по расписанию занятие, так что марш на лекцию. Живо!

— Но как же! — возмутилась Роксана.

— Мы не хотим другого лектора! — заявил Артём.

— Я не единственный квалифицированный педагог в университете, — ответил я стальным голосом. — Но в моих силах спросить с вас всё досконально, и особенно по темам, которые вы сейчас пропускаете. Я сказал: живо на лекцию! Нечего вам здесь делать, и беспокоиться за меня не нужно. Справлюсь и без помощи студентов второго курса.

Ребята понурили головы.

— Сколько можно повторять? — поторопил я их.

Роксана с Артёмом нехотя двинулись к выходу, а вот Петя остался на месте.

— А вам, Пётр Демьянович, особое приглашение нужно? — спросил я.

Мне сейчас не хватало только детей вразумлять. Я и так не до конца понимаю, что здесь происходит, потому что из-за спасения пациента обычно награждают, а не грозят лишением статуса.

— Так я тоже участвую в заседании, — пробурчал Петя.

— Ты? — вскинул брови я.

Они совсем ошалели? Зачем впутывать в дело мальца.

— Меня отправил сюда Иван Николаевич, — пояснил Петя. — Сказал, что я нужен в качестве свидетеля. Григорий Романович, это всё из-за того, что вы помогли моей сестре? Если так, то я всё им объясню! — Он оглянулся в сторону Дегаля, который упорно делал вид, что нас не замечает. — Когда они всё услышат, они не смогут вас наказать. Это просто несправедливо!

— Петя, успокойся, — ровным голосом произнёс я. — Никакой трагедии не случилось. Скорее всего, это какие-то бюрократические заморочки. С ними справиться будет куда легче, чем с операцией, которую мы с тобой провели. Ты удержал себя в руках тогда, значит, не должен волноваться и здесь. Понятно?

— Вообще-то, — покачал он головой, — я там жутко волновался и чуть всё не испортил.

— Чуть не считается, Петя, — произнёс я чуть мягче и напомнил: — В итоге ты сдержал себя в руках, не поддался панике. Значит, сможешь сделать это и сейчас.

Парень кивнул и сосредоточенно нахмурился, словно ему опять предстояло оперировать.

Я решил немного его подбодрить:

— Однако это всё равно не будет для тебя уважительной причиной для пропуска занятия. Спрашивать буду строго.

Я погрозил указательным пальцем, чем вызвал у парня лёгкую нервную ухмылку. А затем пошагал дальше. Напротив кафедры стояли две переносные стойки. Дегаль уже стоял у правой. Значит, моя — левая.

В зале были ещё люди, хотя и немногочисленные. Но знакомых среди них не оказалось, так что я пошёл дальше.

Вскоре в зал вошли два человека, при появлении которых все остальные разом замолчали. Бой трости сразу подсказал мне, кто был одним из них — Лазарев. Даже оборачиваться не пришлось.

Рядом с ним шагал другой мужчина. Тот был помладше, но не менее грозного вида. А судя по одежде и взгляду, стоял даже выше в местной иерархии, чем сам Лазарев.

— Князь Знахарев, — разнёсся удивлённый шёпот со стороны зрителей. — Что Всеволод Ярополкович здесь делает? И Лазарев… В чём таком провинился Вересаев, что его будут судить такие великаны?

На меня посыпались новые взволнованные взгляды.

Значит, второй — это Знахарев. А, так это с его сынком я встречался в больнице и вырвал у него из рук пациента.

Лазарев кинул в меня осторожный взгляд, но в целом тоже делал вид, что не замечает. А ещё старательно изображал внимание к словам Знахарева.

Князь же и вовсе не обратил внимания ни на кого, кроме Ивана Николаевича, пока шагал по проходной. Вдвоём они поднялись на платформу, поздоровались с остальными судьями и уселись в середине.

Во главе, в самом центре, сел князь Знахарев. Лазарев, слегка неловко опираясь на трость, разместился по его правую руку. А следом со своего места поднялся человек слева от Знахарева. Долговязый, в круглых очках и с вытянутым овальным лицом.

— Итак, господа! — объявил он. — Заседание Коллегии целителей Санкт-Петербургской губернии объявляю открытым!

Он сделал небольшую паузу, дожидаясь, пока зрители успокоятся и в зале наступит полное молчание.

— Вопрос на повестке заседания: квалификация действий целителя Вересаева Григория Романовича, который провёл несанкционированную хирургическую операцию. Григорий Романович, — он взглянул на меня, — вы готовы начинать?

Взгляды судей и зрителей обратились в мою сторону, но князь Знахарев продолжал делать вид, что никого, кроме Лазарева, здесь нет. Но делал он это недостаточно хорошо, и я всё же ловил его короткие заинтересованные взгляды. Как бы невзначай.

— Готов, — кивнул я.

На самом деле нет, и придётся импровизировать согласно обстановке. Но сомневаюсь, что заседание отложат, если их вежливо попросить.

— Заявитель — Дегаль Андре Иосифович, — продолжил долговязый. — Вы готовы начать заседание?

Андре молча кивнул, и теперь все смотрели на него. Дегаль держал подбородок высоко, взгляд был устремлён ровно на кафедру судей.

В тишине отчётливо щёлкали клавиши пишущей машинки. Это был молодой парень, по всей видимости, подлекарь, который протоколировал происходящее.

— Господа! — обратился к нам обоим долговязый. — Прошу приготовиться: дам вам минуту, чтобы собраться с мыслями.

Я повернул голову и посмотрел на Дегаля, но тот упорно показывал мне свой горделивый профиль. Однако как он ни пытался это скрыть, я заметил — будто ему самому сейчас крайне неуютно находиться в этом месте.

Интересно, что никто из судей не был представлен. Наверное, все эти люди были такими знаменитыми личностями, что для остальных это даже не требовалось.

Ладно, тогда я буду называть их по-своему. Вот, например, пузатый широкомордый Колобок перешёптывался со Стрелком, у которого один глаз всегда оставался прищуренным, словно он вот-вот готовится нажать на курок.

Долговязый (ему я более интересную кличку не придумал) наконец кивнул и обратился к Дегалю:

— Андре Иосифович, прошу, изложите устно ваше заявление.

— Кхм… — Дегаль прочистил горло. — Вчера, во время моего обследования сударыни Марии Демьяновны Анисимовой, которую я курировал более двух недель, появился господин Вересаев. Он убедил родственников пациентки в необходимости проведения опасной хирургической операции. Причём неотлагаемо и в срочном порядке.

Щёлканье клавиш пишущей машинки сопровождало слова Дегаля, а иногда даже заглушало его. Но не протоколист был виноват, а сам Андре. Он говорил тише необходимого, и каждое слово будто вытаскивал насильно.

Я смотрел на него профессионально, как на пациента. Пот на лбу, хотя в зале прохладно. Часто сглатывает, руки сжаты в кулаки, голос сел. Так выступают не обвинители, а обвиняемые.

Кто-то велел ему написать эту кляузу. И, судя по симптомам, отказаться Андре Иосифович не мог.

— Несмотря на то что я на правах курирующего лекаря заявил о своём запрете на вмешательство, — продолжал Дегаль, — операция была проведена. Как я узнал позднее, господин Вересаев оперировал в подвале особняка Анисимовых, где они обустроили целительский кабинет для будущей практики Петра, сына Демьяна Афанасьевича и студента второго курса университета. Он же, родной брат пациентки, ассистировал господину Вересаеву во время операции.

Судьи обратили внимание на Петю. Я не оборачивался, но определённо знал, что они смотрели именно на него. Даже Колобок со Стрелком ненадолго прервались, но затем принялись обсуждать что-то ещё увлечённее.

Дегаль тем временем продолжал излагать:

— По моему убеждению, это была опасная авантюра, которой любыми средствами следовало избежать. Возможно, мотивом столь рискованного действия было желание переманить щедрого клиента. Что, надо сказать, господину Вересаеву отлично удалось.

Протоколист ещё пару секунд щёлкал клавишами, записывая речь Дегаля. Долговязый дал ему закончить, а затем задал следующий вопрос:

— Подскажите, Андре Иосифович, какова была ваша оценка состояния пациентки? Действительно ли требовалось срочное вмешательство целителя?

Андре ещё сильнее приподнял подбородок. Я заметил, как он сжал кулаки и тихо сглотнул, дёрнув кадыком.

— Столь срочная операция… — начал он чуть охрипшим голосом. — Кхм, простите. Столь срочная операция, по моему мнению, не требовалась. Однако Марии Демьяновне необходимо было оказать помощь в ближайшее время. Что, собственно, я и намеревался делать.

— Благодарю, — кивнул долговязый.

Затем он внимательно прочитал какие-то заметки на столе, ткнул пальцем в одну из строк и снова обратился к Дегалю:

— Здесь сказано, что вы поставили пиелонефрит, осложнённый уретритом. А Григорий Романович заявил о крайне нетипичном ретроцекальном аппендиците, осложнённым абсцессом. Скажите, пожалуйста, как вы оценили его диагноз?

Дегаль стоял как оловянный солдатик. Он поджал губы, прежде чем ответить, а на лбу сверкнула стекающая капля пота.

— Я оценил этот диагноз как маловероятный и излишне рискованный, господин секретарь. По всем признакам это скорее был пиелонефрит. Диагноз господина Вересаева опирался на косвенные признаки, которые нельзя было подтвердить на месте без диагностической магии или рентгенографического исследования.

— Благодарю вас, Андре Иосифович, — кивнул долговязый.

Затем его взгляд резко обратился ко мне. В слегка прищуренных глазах не было ни сочувствия, ни ненависти — лишь нотки надменности, не более.

— Григорий Романович, скажите, пожалуйста, у вас есть лицензия на проведение частной целительской практики?

А вот это поворот. Ничего подобного я у себя не видел. Наверняка у предшественника имелась бы какая-нибудь корочка.

— Нет, господин секретарь, — ответил я.

Судьи, восседающие за кафедрой, недовольно покачали головами и вразнобой, но все, кроме Лазарева и Знахарева, принялись что-то черкать у себя в заметках.

— Следовательно, вы не имели права не просто вмешиваться в работу коллеги-целителя, но и в принципе заниматься частной целительской практикой, — это был не вопрос, секретарь констатировал факт. — Что скажете в своё оправдание, господин Вересаев?

Интересно поставленный вопрос. Не «объясните свои действия», не «расскажите о мотивах». А «что вы скажете в своё оправдание?»

Оправдываться я не собираюсь. Я уверен в своих поступках. И хоть диагноз был нетипичным, а решение оперировать — рискованным, он оказался верным, а мои действия спасли жизнь.

Поэтому отвечал я иначе, чем ожидал председатель:

— Я скажу, что господин Дегаль, хотя и оправданно, но заблуждался в установленном им диагнозе. У пациентки был ретроцекальный аппендицит, и мне хватило опыта, чтобы установить это по косвенным признакам. К тому же диагноз подтвердился во время операции. А если бы я следовал протоколу, до последнего выслушивал аргументы Андре Иосифовича или отправил пациентку на дополнительное обследование, сейчас вместо настоящего… заседания, — хотелось выразиться иначе, но стоило сдержаться, — на котором меня пытаются обвинить в спасении человеческой жизни, вы проводили бы вскрытие трупа для установления истинных причин гибели молодой девушки. Которая ныне скоро восстановит своё здоровье и забудет о двух кошмарных неделях, как о страшном сне.

Лучшая защита — это нападение. Хотели, чтобы я оправдывался? Оправдывайтесь теперь сами.

Мой ответ возымел нужный эффект. Секретарь распахнул возмущённые глаза, по залу пробежал тихий ропот. Колобок со Стрелком одновременно раскрыли рты.

А князь Знахарев, который, казалось, и не замечал меня вовсе, наконец-то задержал на мне холодный, ядовитый взгляд.

Однако ответ секретаря удивил уже меня.

— Это к рассматриваемому делу не имеет никакого отношения, — заявил он.

Ропот в зале стал ещё оживлённее. А я, признаться честно, даже немного растерялся.

— Как это не имеет? — нахмурился я. — Пациент — единственное, что имеет значение, когда мы занимаемся своим ремеслом.

— Григорий Романович, — стальным голосом отрезал секретарь. — Не стоит перебивать глас правосудия, тем более таким дерзким выпадом. У вас нет лицензии на проведение частной практики. Само ваше появление у пациента видится намеренным нарушением закона, особенно учитывая, что у пациентки уже был лечащий лекарь. И вы об этом отлично знали.

— Позвольте! — вскочил с места Пётр. — Это я попросил Григория Романовича о помощи! Это я привёл его к Маше и настоял, чтобы…

— Пётр Демьянович! — громогласно прервал паренька Иван Николаевич.

Ректор впервые заговорил с момента своего появления.

— Так как вы ещё не закончили обучение, на первый раз вам простительно столь неподобающее поведение, — до дрожи спокойным голосом сказал он, — но впредь не стоит дерзить в процессе слушаний коллегии целителей. Говорите только тогда, когда вас спросят.

— Но как же… — продолжал возмущаться Петя.

— Пётр, — прервал я парня. — Сядь.

Парень пару секунд замешкался, хотел было что-то сказать, но уже под моим суровым взглядом всё же послушался и опустился на своё сиденье.

— Приношу извинения за своего студента, — повернулся я в сторону судейской кафедры. — Но его эмоциональность можно понять. Дело касается его родной сестры, к спасению которой он приложил немало усилий.

— О вашем решении привлечь к операции в качестве ассистента студента второго курса, который приходится родственником оперируемой, мы ещё поговорим, — процедил секретарь. — Советую не акцентировать на этом внимание, господин Вересаев.

Что ж, настроение коллегии я уловил. Меня просто решили завалить. Но, судя по отрешённому виду Дегаля, не он сам был инициатором этого не очень смешного театра. Тогда кто? Лазарев? Он первый прервал Петю, когда тот попытался сказать что-то в мою защиту.

Хотя нет. Парень мог одним неосторожным словом загубить свою карьеру, даже не успев её начать. Лазарев просто спасал студента.

Знахарев? А вот это уже возможно. Пока он не обращал на меня внимания, сказать что-то конкретное было сложно. Хотя само его появление и намеренное игнорирование тоже наталкивали на определённые мысли.

Но теперь он перестал притворяться, будто меня не существует, и смотрел прямо на меня. А я читал в его взгляде холодную неприязнь.

Неужто он приехал сюда лично из-за перепалки в приёмном покое? Князь, глава Коллегии, ради ссоры сына с доцентом без роду и племени?

Не сходится. Так тратят время не на обиду, а на задачу. Меня не наказывают за операцию, меня по какой-то причине убирают. Осталось понять, кому и чем я успел помешать за неполную неделю в этом городе.

— Господа! — заявил вдруг Знахарев. — Считаю, что дело не стоит обширного обсуждения. На мой взгляд, здесь всё предельно ясно. Господин Вересаев нарушил закон, и какими бы ни были его намерения, столь опасное самоуправство может стать примером для других молодых лекарей и наших будущих коллег, которых он обучает. За это заплатят жизнями другие пациенты, менее удачливые, чем сударыня Анисимова. А потому…

Но князь не успел договорить. Двери в зал вдруг распахнулись, и взгляды всех присутствующих обернулись в сторону выхода.

— Что ты здесь делаешь? — тихо проговорил я, увидев вошедшего.

Это был Задорин. Похудевший, бледный, он тяжело шёл, опираясь на трость, пока спускался в нашу сторону. Губа вздрагивала при каждом шаге, но на лице держалась его задорная, весёлая ухмылка.

— Прошу прощения, господа! — чуть охрипшим голосом воскликнул он на весь зал. — Надеюсь, моё состояние убедит вас простить моё опоздание, и мне будет позволено выступать в защиту Григория Романовича.

— В защиту? — заметно удивился секретарь.

— Конечно! Вам зачитать пункт, в котором указано, что обвиняемый имеет право на защиту? — весело поинтересовался Коля, чем заметно озадачил судей и вызвал новую волну обсуждений среди зрителей.

Колобок со Стрелком принялись ещё оживлённее переговариваться.

Судя по тому, что секретарь ничего не смог ответить, Задорин оказался прав. Все ждали, пока он доковыляет до передних рядов, и мне показалось, что Коля специально замедляет свой ход, издеваясь над всеми остальными. Особенно над председателем и князем Знахаревым.

Когда он наконец-то остановился возле меня, я чуть наклонился к его уху:

— Что ты здесь делаешь, Коля? С ума сошёл? Тебе нужно лежать и восстанавливаться.

— Я уже весь свой зад отлежал, Гриша, — прошептал мне Задорин. — Дай хоть немного повеселиться, а? И не гунди — тебя ж спасаю. Или зря, что ли, я целительское право безголовым студентикам преподаю?

Задорин задорно мне подмигнул и повернулся к судейской кафедре.

— Господа, так уж вышло, что я знаю о сути настоящего собрания. Однако должен вас со всей ответственностью заверить, что повод не заслуживает столь пристального внимания. Здесь всё просто и понятно!

— Правда? — процедил Знахарев. Он недовольно забарабанил пальцами по столешнице. — И каков же ваш вердикт, господин Задорин?

Другие судьи возмущённо повздыхали. Кто-то хмыкнул, подхалимски поддерживая лёгкую остроту Знахарева, и только Лазарев сидел неподвижно, будто ничего не изменилось.

— Конечно же, господин Вересаев не виновен! — заявил Задорин. — И я вам сейчас всё подробнейшим образом объясню, господа!