Оказывается, до этого момента я ещё никогда не видел Лазарева по-настоящему злым. Я даже смог ощутить, какой трепет он внушал всем вокруг.

Быть может, что-то от предшественника в моём теле ещё осталось, потому что на пару мгновений по спине пробежал холодок. Усилием воли я подавил эту слабость и встретил ректора спокойным кивком.

— Доброй ночи, Иван Николаевич, — приветствовал я. — У вас что-то случилось?

— Григорий Романович, — процедил он, и я вдруг почувствовал резкий импульс странной энергии, будто пронзивший меня насквозь. Она оставила послевкусие, похожее на лёгкое покалывание в пальцах. Словно электрическое, но не холодное. И это уже не было реакцией нового тела, а прямое воздействие Лазарева.

— Батюшка, — тоненьким голосом пропищала Анна. — Я хотела как лучше. Григорий Романович и так работал в поте лица, вот поэтому я…

— Григорий Романович, — прервал её Лазарев, — в состоянии провести одно ночное дежурство без посторонней помощи. Иначе какой из него лекарь? А ты, дочь, не смеешь ставить меня в столь неловкое положение. Ты хоть представляешь, каково мне было по прибытии с места аварии услышать, что ты отправилась на ночное дежурство вопреки правилам. Да к тому же в сопровождении мужчины! Ты можешь хотя бы представить, какие слухи поползут и как это подставит под удар меня? Нет — всю нашу семью!

— Папенька… — чуть не разрыдалась Анна. — Прости, я не хотела. Я всего лишь…

— Позвольте сказать, — вступил я в их разговор.

Лазарев гневно взглянул на меня, но в этот раз новое тело даже не рыпнулось, так что он наткнулся на мой спокойный холодный взгляд.

Это явно ему не понравилось, но плевать. Традиции — это хорошо. По меркам прошлой жизни я был довольно консервативен. Однако традиции не должны идти вразрез со здравым смыслом и мешать прогрессу.

— Анна Ивановна, — не дожидаясь дозволения, заговорил я, — оказала неоценимую помощь в недавнем инциденте. И уверяю вас, Иван Николаевич, никаких непристойностей между нами не было. Куда непристойнее то, что во всей больнице не нашлось подобающего места, где сударыня могла бы перевести дух и привести себя в порядок.

— Григорий Романович, — процедил Лазарев. — С вами у меня будет отдельный разговор. А впредь не смейте вмешиваться в чужие беседы.

— А вы тогда не упоминайте меня в беседе, которая ко мне не должна относиться, Иван Николаевич, — парировал я.

Воздух в коридоре вдруг будто потяжелел и высох. Лазарев не стал кричать. Он замолчал на несколько долгих секунд, опираясь на трость, и смотрел на меня так, словно я был неудачным анатомическим препаратом.

— Молодость прощает дерзость, Вересаев, — голос ректора опустился до глухого шёпота, который разнёсся по коридору громче любого крика. — Но она не прощает глупости. Не путайте моё терпение с вашей безнаказанностью.

Молодость? А я ведь и сам чувствовал, как внутри вскипает злость, и на мгновение не смог её обуздать. Это тело и правда ещё не полностью подчиняется моей воле, а гормоны пытаются диктовать свои условия.

Молодой запал мне нравится, иногда можно поддаться порывам, но я привык контролировать эмоции. Особенно в таких острых разговорах.

Следовало действовать более обдуманно, но теперь обстановка накалилась до такой степени, что, казалось, от стен сейчас полетят искры. И Анна это заметила.

— Папенька! — выступила она вперёд и встала между нами с Лазаревым. — Папенька, прости, пожалуйста. Я хотела как лучше, поверь. Давай вернёмся домой, ты ведь устал? Я, если честно, тоже. А Григорий Романович без проблем справится с дежурством и без меня, я в этом убедилась.

Лазарев некоторое время молча смотрел на свою дочь. Затем медленно перевёл взгляд на меня, вздохнул, как ему казалось, незаметно, и наконец-то изрёк:

— Хорошо, Анна. Экипаж уже нас ждёт. Мы закончим наш разговор дома.

— Благодарю, папенька, — покорно склонила голову Анна.

— А с вами, Григорий Романович, — бросил напоследок Лазарев, — мы ещё не закончили, будьте уверены.

— Как скажете, Иван Николаевич, — кивнул я.

Глаз ректора чуть дёрнулся — такого спокойствия он, похоже, тоже не ожидал. Развернулся и пошагал прочь.

— До свидания, Григорий Романович, — улыбнулась мне Анна и последовала за отцом.

Когда они скрылись в тени и бой лазаревской трости затих, в коридоре больницы наконец-то стало спокойно.

— Выходите, Людмила, — обернулся я в другую сторону, где в тени за углом пряталась служащая. — Вы что-то хотели?

Женщина выглянула, опасливо осмотрелась и быстрыми шажками посеменила ко мне.

— Да, Григорий Романович. В двести первой никак не угомонятся: Митяй на боль в животе жалуется. Всех соседей уже разбудил, ирод!

— Митяй? Двести первая? — нахмурился я. — С чем он к нам попал?

— Так лихорадка была. Причём уже собирались… того, — кивнула она головой в сторону.

— Куда — того? — насторожился я.

Или живот у Митяя — не самая большая проблема, или я чего-то не понимаю.

— Ой, нет! — опомнилась Людмила. — Вы не о том подумали. Выписывать, в смысле, собирались. Ну, полегчало ему.

— Это значит, он на больничных харчах начал на живот жаловаться. Нехорошо. Ведите меня к нему, будем смотреть, — я пошагал к лестнице.

Людмила очень уж рьяно побежала за мной и принялась объясняться:

— И ничего не на больничных! Не на больничных, Григорий Романович! У нас всех одинаково кормят, и никто не жаловался. Да он наверняка раздобыл где-нибудь какие-нибудь булочки несвежие или ещё какую дрянь, вот и заболел живот. Ничего не на больничных, уж будьте уверены! Мы своих пациентов кормим отменно! Самой здоровой овсяной кашей. На воде, как полагается.

Я устало улыбнулся. Эффект от кофе уже давно прошёл, но тяжёлые смены, когда вопреки усталости приходится держать голову ясной, руки твёрдыми — это часть работы медика.

Ну ничего, осталось чуть больше часа. Сдюжим!

━─━────༺༻────━─━

Я проснулся в холодном поту и несколько секунд глядел в деревянный потолок своей старой потрёпанной комнаты. Дышал часто и глубоко, грудь тяжело вздымалась, но разум быстро начал отделять сон от реальности, и, выровняв дыхание, я скинул с себя одеяло и сел на кровать.

Впервые мне приснилась прошлая жизнь, точнее, самый её конец. Всё было как наяву, и это здорово напугало.

Ведь я снова пережил свою смерть.

Но, что примечательно, всплыли детали, которые я раньше не помнил. Важные детали. Потому что они отвечали на вопрос, что я принёс сюда из прошлой жизни. В новом мире и новом теле, когда более-менее пришёл в себя, я то и дело задавался этим вопросом. Старался не думать о нём часто, однако всё же…

Удалось ли мне спасти ту женщину?

Молодая совсем, ещё жить да жить. Её имя пропало из памяти, но это было неважно. Важнее, что я помнил её саму. Бедняжке сначала не повезло очутиться в неблагополучном районе и попасть под разбойное нападение, а затем — в карете скорой помощи, которую на полном ходу снёс долбанутый водила.

Раньше я помнил лишь мгновение перед ударом. Помнил, как сгруппировал её и закрыл собой — единственное, что я мог сделать, кроме как попытаться спастись самому.

Затем — ослепляющая вспышка ксеноновых фар, и…

И всё.

Дальше была старая квартирка, сгоревшая пентаграмма и стетоскоп в своих-чужих руках.

Но теперь, во сне, всплыло ещё одно воспоминание. Как угасающим разумом я видел, что она дышала и избежала критических травм. Остальное-то я успел поправить до аварии.

Я тогда сделал всё, что было только возможно. Я всегда выкладывался на сто процентов даже в самой незатейливой операции или во время консультации. Но в тот раз я сделал куда больше. Хотелось бы верить, что это оказалось не зря.

После того как нервы успокоились, на душе стало легче. Но что это было — забытое воспоминание, которое решило напомнить о себе таким вот образом?

Или просто мозг захотел подсластить пилюлю…

Разум успокоился, а вот руки всё ещё немного дрожали. Если разум перенёсся куда легче и когнитивные функции восстанавливались быстро, то с самим организмом всё обстояло иначе. Тело новое, и оно меня подводило: и в тот раз, когда я не успел отпрыгнуть от стула, и потом при встрече с Лазаревым. Оно будто не поспевало за мной.

Наверное, грех жаловаться. Я ведь получил тело значительно моложе прежнего. Но если не буду следить за ним, пользы от этого не так уж и много.

В работе врача… ну теперь уж лекаря, вообще очень важно держать тело в тонусе. Тяжёлые операции, долгие изнуряющие дежурства требуют силы и выносливости. Иногда ведь случается и работа прямо во время какого-нибудь чрезвычайного происшествия. И в таком случае от твоей способности выдерживать физические нагрузки зависит слишком многое.

В общем, телом нужно заниматься. А раз уж у меня сегодня выходной, как раз есть время решить этот вопрос. Так что я встал, умылся и спустился во двор, где уже на скамейке грелся на солнышке Фома Лукич, наш дворник.

— Доброго утречка! — приветствовал я.

Солнце ударило в глаза, пришлось сощуриться. Но пока я спал, видимо, успел пройти дождь, и нагретый воздух был влажным.

— Всем бы утречко после обеда, господин, — ухмыльнулся он из-под лёгкой летней шляпы. — Что, Григорий Романович, была тяжёлая ночка?

— Ещё какая, — улыбнулся я в ответ, доставая карманные часы. — И ночка, и вечер, и день. Вчера вообще денёк выдался тот ещё… — взглянул на циферблат. — Ого, и правда. Уже полдня прошло.

— Слыхал, слыхал, — Фома сел на скамью и снял шляпу. — А ещё слыхал, вы многих хороших людей спасли, Григорий Романович.

— Ничего себе слухи, как по городу расходятся, — хмыкнул я. — Что, прямо я спас?

— Прямо вы спасли, — кивнул Фома. — Там же много наших знакомых работает на этом алхимическом заводе, они рассказали родным, а те уж всем остальным. Да и Тамарка о вас столько хорошего натрепала, сколько за всю жизнь не говорила.

— Знакомы с Тамарой Семёновной? — удивился я.

— Конечно, — кивнул Фома. — Мы с её кумом в трактире каждую седмицу… ну, вы понимаете.

— Понимаю, конечно, — кивнул я.

Как тесен мир, однако. Петербург даже в этом времени немалый город, но уже складывается впечатление, что все обо всём знают.

— А завод жалко, — вздохнул Фома, сдвинув шляпу на затылок. — Он ведь на слуху был, платят много, а желающих поработать ещё больше. Было… Теперь-то, наверное, хозяин будет не такой щедрый.

— А хозяин уцелел? — спросил я.

— Да кто ж его знает, — пожал плечами Фома. — Уж это мне у вас спрашивать надоть, а не наоборот.

— Значит, будем надеяться на лучшее, — протянул я и задумчиво взглянул в сторону арки, выходящей на улицу. — Слушай, Фома, а тётя Авдотья пирожки уже не продаёт?

— Нет, конечно, — хмыкнул дворник. — Она ещё до обеда всё своё добро распродала. Сами знаете, Авдотьины пирожки долго не лежат!

— Угу, — нахмурился я, и мой живот заурчал от недовольства.

Помимо прочего, у меня была одна очень серьёзная проблема в новом мире. Возможно, серьёзнее даже чем сожжённый Источник. А именно — питание.

Деньги у меня ограничены, а времени разбираться в местных продуктовых лавках и способах приготовления пищи в условиях доходного дома как-то не находилось. По старой холостяцкой привычке я перебивался то пирожками у тёти Авдотьи (очень вкусными, кстати), то ещё каким фастфудом девятнадцатого века.

Он здесь, кстати, был довольно хорошо развит. Пирожки — самое ходовое. Ну ещё всякие сушки, яблоки в сахаре, запечённые груши на палочке — уличные торговцы предлагали их на каждом углу. В общем, выбор имелся.

Но мне срочно требовалась нормальная еда. После ужина в ресторане с Задориным я вспомнил, каково это — есть нормальное горячее. И теперь было очень сложно вернуться даже к таким замечательным пирожкам, как у тёти Авдотьи.

— А есть тут местечко, где можно хорошо поесть? — обратился я к Фоме.

Я не прогадал, к кому обратиться, сторож будто ждал этого вопроса. Ухмыльнулся, вытер нос рукавом и махнул:

— Айда за мной, Григорий Романович. Ежели вы не против компании простых работяг, извозчиков и бродяг, то в одном небольшом, но замечательном трактире готовят отменное жаркое.

— Жаркое — это мне нравится, — сказал я. — Веди.

Фома явно удивился, что дворянин вроде меня согласился на подобное. Но, не спрашивая лишнего, привёл меня к небольшому трактиру на узкой улице, где с каким-то поистине волшебным проворством извозчики умудрялись двигаться в обе стороны. При том, что рядом с трактиром устроилась настоящая парковка и места было крайне мало.

Как только мы зашли внутрь, сразу ударили уютная духота и шум. Посетители набили трактир битком, и в этой тесноте смеялись, ругались и набивали животы.

Мужик слева травил какой-то анекдот про барыню и её любимого крестьянина — пошлый, конечно. В воздухе витали ароматы кислых щей, кваса и, конечно же, чего покрепче.

— О, вижу свободные места! — махнул рукой Фома и уселся за единственный стол, где мы могли уместиться.

Там, правда, уже сидели двое рабочих не слишком приветливого вида. Но возражений не последовало.

В отличие от прочих посетителей, эти двое сидели угрюмо. Хлебали какую-то похлёбку и запивали тёмным пивом.

— Марфа! — гулко гаркнул Фома. — Подь сюды! Я тебе нового гостя привёл!

Мужики за нашим столом хмуро глянули в мою сторону. Особенно их взгляды задержались на одежде. Признаться, выглядел я в этом трактире как белая ворона — светлый мундир вместо рабочей робы, потрёпанные кожаные сапоги, которые теперь выглядели как писк моды.

Со стороны пролетела ещё пара заинтересованных взглядов от других посетителей, но в целом по обстановке большинству здесь было наплевать на заблудшего дворянина.

Из кухни через несколько секунд выпорхнула крупная женщина с покрасневшими от жара пухлыми щеками. При этом двигалась она на удивление легко и быстро, а между тесно сдвинутыми столиками лавировала с такой лёгкостью, будто была размером с Дюймовочку.

— О, Лукич пожаловал! — хлопнула она по столу своей ладонью. — Тебе чё, как всегда? Или новое попробуешь? Нам тут судака завезли — пальчики оближешь!

Голос у дамы был гулкий, звонкий. Он без труда пронзал гвалт вокруг.

— Э-не, Марфушка, — помотал головой Фома. — Я уж лучше старого-доброго жаркого, как обычно.

— Эх! — вздохнула Марфа, а затем обратила внимание на меня. — А это кто у нас такой? Господин хороший, я вас раньше здесь не видела.

— Это Григорий Романович, — с важным видом представил меня Фома. — Лекарь и просто хороший человек. Чистюля, правда, каких поискать, — ухмыльнулся он.

— Господин лекарь! — обрадовалась Марфа. — Ой, как замечательно!

А следом своими пышными телесами подвинула Фому по скамейке дальше, словно он не весил ничего, и уселась напротив меня.

Сам Фома при этом оказался прижат между Марфой и работником, который скривился, будто ему надавили на больную точку. Но он не издал ни звука, а лишь сделал большой глоток пива.

— Григорий Романович, а вы, наверное, этой ночью наших мужиков спасали? — поинтересовалась Марфа. — Которые на заводе пострадали.

Ещё несколько человек заинтересованно покосились в нашу сторону.

— Было дело, — кивнул я.

— Точно! Во где я его видал! — раздался позади возглас.

Мы все обернулись. Из-за столика в углу неловко протискивался бородатый мужик в рабочей потрёпанной форме. Причём одежда была испорчена недавно, и на рукавах виднелись следы гари.

— Лекарь это! Золотые руки! — Он наконец выбрался из-за скамейки и засеменил к нам, прижимая левую руку к груди.

Теперь уж точно всё внимание посетителей обратилось в мою сторону. Кажется, спокойного послеобеденного завтрака не видать.

— Он нашего старшо́го спас, Федьку Красавчика! Хотя после того как его морду ошпарило едким паром, так его лучше не называть, хех… — почесал затылок мужик.

Едкий пар, «морда», спас… Кажется, он говорит о том человеке, которого я вырвал из рук Знахарева.

— Я неподалёку лежал, мне руку, вон, вправляли, — мужик приподнял левое плечо. — Так что всё видел. Всё! И как он того мальца отпихнул, и как Федьку спас, герой! Я ж сам не дурак, видел, как Красавчик задыхается. Да если бы не вы!.. Эх!

Он воодушевлённо, я бы даже сказал, театрально вздохнул и пустил слезу.

— Марфа! — повернулся он к хозяйке трактира. — Налей мне пиву, за доброго господина горло промочить!

Марфа с раскрытым ртом уставилась на мужика, несколько секунд молчала, поражённая представлением.

А затем её лицо начало плавно искажаться в гневе.

— Ишь ты! — подскочила Марфа, выхватывая полотенце из-за фартука. — Я те ща прям по морде налью, Фролка! Вот этой вот самой тряпкой, понятно⁈

Фролка либо был отменным актёром, либо у него действительно была травмирована рука. Но ретировался он правдоподобно и ловко, осторожно оберегая руку.

Конечно, я не вспомнил его, ведь ночью пропустил мимо себя больше сотни пострадавших, но выглядел он именно как один из них.

— Паршивец какой, а! — грозно махнула ему вслед Марфа, но затем резко переменилась в лице и с улыбкой повернулась ко мне: — Господин лекарь, вы уж не думайте, что у нас тут какая забегаловка. Ну не выгонять же таких болезных… Он вообще нормальный, этот Фролка. Просто шаловливый, зараза.

— Ничего страшного, любезнейшая, — улыбнулся я. — Но мне бы поесть, а то от запахов скоро слюной захлебнусь.

— Ой, конечно же! — опомнилась Марфа. — Сейчас, сейчас! Жаркого, да? Или судака?

— Жаркого.

— И квасу! И хлеба побольше, да! — энергично закивала Марфа. — Сейчас всё будет, господин лекарь!

И упорхнула на кухню с удивительной проворностью.

— Ну вот, привёл господина, — хмыкнул Фома и кивнул работяге, рядом с которым сидел. — А он сразу стал любимцем Марфуши… Эх! Ну что за напасть, друже!

С этими словами он вдруг хорошенько хлопнул работягу по больному плечу. Тот тут же подскочил с места, взвыл от боли, словно раненый зверь, и с разъярённым оскалом гаркнул на Фому:

— Ах ты, гад! Да я тебя!..

Он от ярости занёс руку для удара, а Фома от удивления уставился на кулак как олень на фары.

Пришлось спасать. Я перехватил летящее предплечье, но не сумел сдержать — снова переоценил собственное тело. Зато удалось отвести удар, и кулак грохнул по столешнице. Та затряслась, тарелки подпрыгнули. Но кружки с пивом остались вне опасности — приятель работяги предусмотрительно поднял их перед ударом.

Удивительная ловкость.

— Не лезь не в своё дело, лекарь! — рыкнул на меня работяга. — Я его всё равно пришибу, заразу!

— У тебя рука болит, верно? — спокойным голосом произнёс я. — Давай гляну.

Работяга всё ещё пыхтел, словно бык перед красной тряпкой. Но тут помог его приятель.

— Кум, слухай, — поставил он кружки на стол. — Ты уже неделю с этой раной маешься, дай ты человеку посмотреть.

— Нет у меня денег, — он опустился обратно на скамейку. Выхватил свою кружку и сделал большой глоток в попытке заглушить боль. — А как меня тому подлекарю отдали, только хуже стало. Само пройдёт!

Фома осторожно, по чуть-чуть, отодвигался в сторону.

— Вот упрямый… — вздохнул второй работяга и тоже глотнул пива.

А ведь и правда, медицина тут платная. Кто из бедняков не может оплатить, становится подопытным для студентов и новичков в профессии.

Кстати, из этого вытекает ещё один вопрос. Те две сотни пострадавших, которых мы вчера обхаживали — им придётся заплатить за своё спасение или на заводе есть какой-то страховой фонд?

— И всё же давайте-ка взглянем, — я встал из-за стола, мотнул головой Фоме, и тот с радостью занял моё место. — Бесплатно. Заодно посмотрю, что там натворил подлекарь, чтобы честь лекарей окончательно не уронить. Вы, кстати, не помните, как его зовут?

— Он и не назывался, — буркнул работяга и настороженно протянул мне раненую руку.

— Давайте-ка для начала снимем кафтан, — приступил я к делу.

Помог ему снять верх и посеревшую грязную рубаху. А когда увидел, что было под рукавом, мне очень захотелось выругаться.

Грязная, пропитанная засохшей кровью повязка почти полностью почернела от грязи и засохшей крови. От раны несло резким запахом, да так что приятель больного поморщился и сделал очередной глоток пива.

Я оглянулся, понял, что трактир не место для лекарских процедур подобного плана.

— Здесь есть какая-нибудь отдельная комната, чтоб без лишних глаз была? — спросил я Фому.

— Дык можно во двор выйти, — предложил он. — Там свежий воздух, свет получше и присесть есть где.

— Отлично. Пройдёмте, — подозвал я больного. А затем снова обратился к Фоме: — Вы же раздобудьте тазик с кипячёной водой, какую-нибудь чистую ткань и спирт.

— Господин лекарь! — раздался сбоку удивлённый возглас.

Я обернулся и увидел очень заинтересованного мужика неопределённого возраста.

— А меня можно тоже подлечить? — сглотнул он. — Ежели спиртом, так…

— Нет, — отрезал я. — Это для дезинфекции, а не вовнутрь.

Мужик надулся и опустил голову. Я же вывел пострадавшего во двор — небольшой, но уютный. Обычный петербургский «колодец». Как и обещал Фома, здесь располагался деревянный стол грубой работы с пеньками вместо сидушек, где мы и расположились.

Скоро появился и сам Фома, поставил рядом всё необходимое, задержал взгляд на бутыле со спиртом, но претендовать не стал. Просто наблюдал, встав рядом с приятелем пострадавшего.

— Вас, кстати, как зовут, любезнейший? — спросил я больного.

— Ерёмой кличут, — буркнул он.

Бородатый, коренастый, лохматый — точно мишка по весне выполз из берлоги. Раненый мишка.

— А вам этот подлекарь ничего не говорил? — поинтересовался я. — Ну там, что повязку нужно менять, а рану прочищать?

Если подлекарь не знает таких элементарных вещей, то беда это, а не подлекарь. Да и повязка наложена так, что я бы руки оторвал этому подлекарю. Курица лапой и то лучше сделает.

И это уже второй такой случай за сутки. Вчера в лазарете мне попадались повязки той же школы: наложить и забыть. Похоже, в этом мире умение лечить магией отучило половину лекарей от привычки объяснять пациенту, что делать дальше.

Отличная тема для семинара. И, кажется, отличный способ нажить себе ещё десяток врагов среди коллег.

— Ничего он мне не говорил, — отмахнулся Ерёма. — Накрутил свою тряпку и отпустил. Я её на второй уже день содрал, пока лошадок снаряжал. Дымок, зараза, цапнул, значится. Да как-то цапнул — аж тряпка порвалась!

— А нынешняя повязка откуда? — я достал свой складной нож и заметил в глазах Ерёмки беспокойство.

— Ну это… — поморщился он, когда я поддел острием ткань. — Я от подкладки оторвал лоскут и намотал.

— Вот вы молодец, конечно, — помотал я головой, разрезая лоскут аккуратными движениями.

А ведь и правда. Сразу разглядеть не удалось, но это обычная тряпка. Причём бордовая, поэтому казалась полностью пропитанной кровью. На самом деле это хорошая новость, потому что под ней ситуация выглядела куда лучше, чем я предполагал.

— Хороший у вас иммунитет, — хмыкнул я, освобождая руку.

Рана припеклась к ткани, так что пришлось намочить её кипячёной водой. Ерёма тихо скалился от боли, однако старался не выдавать себя, терпел.

Я хорошенько промыл рану кипячёной водой. Под повязкой всё оказалось куда лучше: серьёзного некроза не было. Обильно протёр спиртом края раны, чтобы снять грязь и старую кровь, зачистил воспалённые участки.

Ерёме было больно, но он терпел.

— Тихо-тихо. Сейчас будет худо, а потом полегче станет, — обещал я.

Вскоре, когда я уже закончил обрабатывать рану и наложил свежую повязку, Ерёма аж заулыбался. Если там, в трактире, от угрюмости мне казалось, что ему лет сорок, то сейчас он здорово помолодел. Вот что с людьми делает простая улыбка и бутыль спирта. Даже если и не вовнутрь.

— И правда легче, господин лекарь… Чудеса! — протянул он, разглядывая руку.

— Никакие это не чудеса. Даже магии нет, — пояснил я. — Уж извините, после ночного дежурства я могу помочь только обычными средствами.

— Да разве ж это беда? — отмахнулся Ерёма. — Спасибо вам, господин лекарь. Век не забуду! Во! — дёрнул он больной рукой вверх. — Хоть час хлыстом тягай Дымка, заразу такую, тягай!

— Так, больной, — стальным голосом прервал я его восторг. — Вот этого точно не надо. Руку стараемся не напрягать, рану обязательно промывать и повязку менять каждый день на чистую. Можно кипячёную, постиранную. Я понятно объясняю? И не говорите потом, что не предупреждал.

— Понятно, понятно, — закивал Ерёма. — Всё сделаем!

— Вы, дружище, тоже проследите за приятелем, — кивнул я второму работяге.

— Конечно, господин лекарь, — тот благодарно приложил руку к сердцу. — Всё сделаем, как завещали.

— Уж надеюсь, — кивнул я и поднялся с пенька. — Ладно, здесь закончили. Надеюсь, там жаркое уже готово. Проголодался — жуть.

Когда мы вернулись в трактир, еда нас уже ждала. Причём не только меня — порция Фомы тоже стояла на месте, к великому его облегчению.

Жаркое вышло отменным — с картошечкой, овощами и добрыми кусками мяса. Фома отметил, что в моей тарелке мяса больше, чем положено обычно. А я сделал вид, что не услышал. Когда я ем, я глух и нем, как говорится.

Тем более что еда была очень вкусной. Я самозабвенно пережёвывал каждую ложку, закусывал ржаным хлебом — тяжёлым и тугим, таким, чтоб пожевать можно было. И запивал квасом… О-о-ох! Настоящий квас! Ядрёный, хлебный вкус аж бил в нёбо. Таких в магазине не купишь, да и нет уже тех магазинов.

Я и не заметил, как всё слопал, да так, что тарелка едва не блестела от чистоты.

— Ох, у вас и аппетит, господин, — улыбалась рядом со мной Марфа.

Она решила составить нам с Фомой и работягами компанию, но теперь предусмотрительно поставила себе табурет у торца стола. Так что Фома наслаждался пищей в полном комфорте.

— Выше всяких похвал! — я откинулся назад с великим наслаждением, а в животе разливалась приятная тяжесть. — Сколько с меня, Марфа?

— Нет! — гулко гаркнул Ерёма, распугав парочку гостей позади. — Марфа, я за него заплачу!

— Ой, да успокойся ты, полезный, — отмахнулась Марфа. — Для вас бесплатно, Григорий Романович. Вы, видно, человек хороший.

— Значит, для меня тоже бесплатно, — заулыбался Фома. — Это ж я такого хорошего человека привёл к тебе. А, Марфуша?

— Две копейки вынь да положь! — строго произнесла хозяйка трактира.

Фома вздохнул и выложил монеты. Затем мы тепло попрощались с остальными и вышли наружу. Стояла влажная питерская духота. Кажется, скоро будет дождь.

— Вот вы человек, а, — усмехнулся Фома, поправляя шляпу на голове.

— Что такое? — спросил я. — И давай уже на «ты», Фома Лукич. Ни к чему эти «выкания».

Он удивился, но спорить не стал. Видимо, первый раз такое заявление от дворянина слышит. А мне уж очень хотелось обойтись с ним без церемоний — мужик-то хороший. А я, честно говоря, немного подустал от этих аристократических замашек.

— Даже пообедать не можешь, чтоб кого-нибудь не полечить, Григорий Романович, — пояснил Фома.

— Издержки профессии, — пожал я плечами.

— Чего? — нахмурился Фома.

Видно, эти слова ему были незнакомы.

— Больные сами приходят, завидя лекаря, — махнул я рукой. — Ты, кстати, Фома, лучше подскажи мне. Есть тут где-нибудь поблизости место, где можно физической культурой позаниматься?

— Это что-то противоправное? — насторожился Фома. — Или ты про эти, как их там… театры? Так их тут как грибов по весне. Культура-с!

— Нет, — помотал я головой. — Я имею в виду место, где можно тяжести всякие потягать, побегать, гимнастику сделать. Может, парк какой хороший или помещение специализированное. А лучше и то, и другое.

Фома молча глядел на меня, сдвинув брови, словно иностранец только что спросил у него дорогу.

— Я вот, Григорий Романович, сейчас мало что из твоих слов понял, — признался он. — Но вроде как суть уловил.

— Надеюсь, — улыбнулся я.

— Если подумать… — он принялся задумчиво чесать бороду, — если хорошенько подумать… Да, знаю я одно место! У меня там знакомый работает дворником. Правда, я его пару дней как не видел. Интересно даже, куда запропал. Опять шоль по кабакам пропадает… Кхм, в общем, он говорил, мол, там собираются какие-то судари и занимаются всяким непотребством полуголые.

— Фома, ты меня сейчас точно правильно понял? — теперь насторожился уже я.

— Я имею в виду, они берут всякие железки, — пояснил Фома. — Поднимают, опускают, поднимают, опускают. Им бы в поле за плугом постоять, а они дурью маются! Ты ж вот про такое говоришь, правильно я понял?

— Ну, звучит похоже, — кивнул я. — За исключением, конечно, непотребств и той части, где нужно быть полуголым. Покажешь дорогу?

— А чего б не показать? — улыбнулся Фома. — Айда за мной, Григорий Романович!