Государственный музей ночью был не тот, что днем. Днем это был дворец, полный света, толп и золоченой лепнины. Сейчас над площадью стояла темная громада без единого огня в окнах, и только над парадным крыльцом висел, как положено, дежурный магический фонарь, роняя на снег желтое пятно.

Мы зашли со двора. Шершень вел, я держался за ним, следом Ася и Сема, Виктор замыкал. Старик двигался в темноте бесшумно и ни разу даже под ноги не посмотрел, хотя снег скрывал колдобины и выщерблины брусчатки, будто ходил этим двором каждую ночь тридцать лет подряд.

Черный ход прятался в глухом углу, между дровяным навесом и оградой. Обычная служебная дверь, окованная понизу железом, с тяжелым висячим замком.

[Милый, я с тобой. Варя там наверху места себе не находит, я ее поддерживаю как могу, но ты уж вернись целым.]

«Вернусь».

От угла дровяного навеса, шагах в двадцати, стояла караульная будка, и в ней теплился свет. Оттуда дверь черного хода была видна как на ладони.

Я тронул Асю за локоть и показал глазами. Она уже смотрела туда сама.

— Вижу, — шепнула она. — Двое. Дай мне полминуты.

Она сняла варежку, развела пальцы и закрыла глаза. Губы у нее шевелились без звука. Вдруг мороз возле нее словно сгустился, я почувствовал это затылком, коротким сквозняком по коже. В будке караульный, который не дремал, поднял голову, обвел двор глазами и посмотрел прямо на нас. И не увидел.

Взгляд его прошел по двери черного хода, по пятерым людям под навесом, по Семе, который один был размером с меня и Виктора вместе, и заскользил дальше, к воротам, будто там было что-то поинтереснее. Караульный зевнул и отвернулся.

— Готово, — выдохнула Ася, натягивая варежку. — Пока я держу, они нас не видят.

Мы рысцой перебежали двор и Шершень сел на корточках у замка. В руках у него были две тонкие стальные полоски, он ввел их в скважину неторопливо, ни звяканья, ни скрежета.

— На холоде пружина лучше поддается, — заметил он вполголоса, ни к кому не обращаясь.

Замок открылся с мягким двойным щелчком. Шершень снял дужку, придержал ее, чтобы не стукнула, и потянул дверь на себя. Петли были смазаны.

— Прошу, — сказал старик и отступил в сторону.

Мы вошли по одному. Внутри было темно и пахло пылью, мастикой и холодным камнем. Ася переступила порог последней и только тогда открыла глаза до конца.

— Отпустила, — сказала она тихо. — Дверь закрыта, из будки нас теперь не видно.

Мы стояли в служебном коридоре. Узкий и низкий, без окон, он уходил в темноту в обе стороны. Я достал фонарь, приоткрыл заслонку на палец и пустил вперед узкую полосу света. Виктор рядом светил своим фонарем в другую сторону.

— Обход по этому крылу только что прошел, — сказал он негромко. — Следующий через сорок минут. Нам вон туда, до конца, потом налево и вниз.

Я ему верил в одном: свою работу он сделал на отлично. Виктор знал этот музей по чертежам и планам лучше многих его смотрителей, знал, где кто ходит и в котором часу. Правда, в остальном он был мало полезен, но и это уже было мягко говоря немало.

Мы двинулись. Шли гуськом: Шершень впереди, я за ним с фонарем, и я гасил заслонку всякий раз, когда коридор впереди открывался в новое пространство.

Дважды нам попадались проемы, из которых просматривался соседний зал, и оба раза Ася, не останавливаясь, вела ладонью по воздуху, и оба раза я чувствовал тот же короткий сквозняк по коже. Живой души мы так и не встретили, но я знал, что если бы встретили, встречный посмотрел бы сквозь нас.

[Милый, справа за стеной кто-то есть. Дышит. Я слышу через твои уши.]

Я поднял кулак, и вся цепочка встала. За стеной, в соседнем помещении, действительно кто-то грузно ворочался и вздыхал. Потом скрипнул стул, шаги протопали от нас, и хлопнула далекая дверь.

— Сторожка, — одними губами сказал Виктор. — Это ночной смотритель. Он до утра оттуда не выйдет, если его не тревожить.

— Вот и не будем, — также тихо ответил я.

Дверь, обитая железными полосами, с большим врезным замком.

Внутренние помещения, где находилось в том числе и хранилище.

Шершень оглядел дверь и хмыкнул с чем-то вроде уважения.

— Вот это уже разговор, — сказал он. — Тут работы на четверть часа, не меньше. Кто-нибудь, посветите мне ровно.

Сема шагнул вперед и взял у меня фонарь, держа его так, чтобы узкая полоса ложилась старику точно на руки. Шершень разложил на полу свой плоский футляр, выбрал из него три инструмента и приступил.

Замок поддавался тяжело. Шершень провозился над ним не четверть часа, а добрых двадцать пять минут, до следующего обхода оставалось от силы десять, и под конец на лбу у него, несмотря на холод, выступила испарина.

Но он ни разу не заторопился и ни разу не выругался. Наконец что-то в глубине двери провернулось и старик выпрямился, разминая пальцы.

— Открыто, — сказал он просто.

Дверь пошла внутрь. За ней была тьма, плотнее коридорной, и оттуда потянуло совсем уже мертвым, музейным холодом. Почти сразу за дверью обнаружилась пологая лестница вниз с сейчас поднятой в вертикальное положение площадкой подъемника.

Мы спустились на пролет ниже. Здесь потолки были ниже, стены пустее, воздух холоднее. Прошли вперед, завернули за угол и дошли до массивной двери в середине еще одного длинного коридора. Это была дверь в хранилище, но тут Шершень уже мог работать без спешки. Верхнюю дверь мы закрыли за собой, а вниз, сюда, охрана обычно не спускалась.

Пока он работал, я расставил остальных.

— Виктор. Ваш пост будет здесь. — Я показал ему на угол коридора, откуда просматривался весь подход к лестнице наверх. — Стойте тут и смотрите. Это все, что от вас нужно.

Виктор посмотрел на угол, потом на меня. Что-то в его лице дрогнуло, но он кивнул.

— Я, значит, на шухере? — сказал он.

— Кто-то же должен, — согласился я.

Шершень закончил еще минут за двадцать, и мы вошли в хранилище. Оно оказалось длинной комнатой со сводчатым потолком, заставленной стеллажами и глухими шкафами. На праздник сюда снесли половину парадной экспозиции: в коробах и ящиках, переложенное ватой, лежало то, что весь год стояло под стеклом в залах.

Я вел приоткрытым фонарем по рядам, и из темноты выступали то бронзовый бок какой-то чаши, то угол потемневшей картины, то связка старинных грамот.

У дальней стены стоял приземистый железный сейф, старый, но крепкий, с одной массивной дверцей и наборным замком. В нем и должна была лежать корона, если верить Виктору.

— Вот он, — сказал я.

Шершень подошел, оглядел сейф и уважительно поджал губы.

— Хорошая работа, столичная. Механику я вскрою, тут ничего хитрого. — Он покосился на меня. — А вот что там намешано по вашей части, молодой человек, это уже вам смотреть.

Я снял перчатку, повернул перстень камнем к ладони, приложил к дверце. По замку сейфа для меня проступил рисунок.

Замок был двойной. Поверх обычной механики, которую брался вскрыть Шершень, по дверце шел магический контур, простой на первый взгляд: по сути просто держатель, чтобы дверца не открылась без нужного ключа. Я повел взглядом дальше, вглубь, разбирая узор.

— Ася. Прикрой, — сказал я тихо.

Она встала у меня за плечом и завела руки за спину, будто спрятала их от холода. Я не увидел, что она сделала, но почувствовал: воздух в комнате чуть загустел, и та тонкая пелена наверху, которую я боялся задеть перстнем, датчик магии, слегка провисла.

— Держу, — сказала Ася. — Работай.

Я вернулся к замку и стал разбирать его слой за слоем. Работа была не быстрая. Мастер, ставивший этот замок, знал свое дело и наложил контуры внахлест, один поверх другого, так что распутывать их приходилось осторожно, не спеша, чтобы не спутать держатель с механикой и не дернуть лишнего.

Я вел взглядом от скважины вглубь, в самую толщу дверцы, и рисунок мало-помалу разбирался. А под ними, вплетенный в самую подложку так, что виден был не сразу, лежал еще один контур. Не запор.

Сигнал. Тонкая нить, протянутая от дверцы куда-то в стену и дальше, к караулке. И я увидел его на мгновение позже, чем нужно.

— Шершень, стоп! — выдохнул я.

Но старик уже тронул механику, самую малость, пробуя ход. Сдвинулась одна пластина. Нить дернулась, и по хранилищу прошел короткий звук: одна чистая нота, высокая и тонкая, будто где-то тронули струну. В следующий миг я накрыл контур маной и задавил его, но нота уже прозвучала, и еще секунду висела под сводом, тая.

[Твою-то мать!]

Все замерли.

Сема бесшумно опустил заслонку фонаря до конца, и тьма стала полной. Я слышал, как рядом едва дышит Ася, как за дверью, в коридоре, затаил дыхание Виктор.

Мы стояли в черноте, каждый там, где его застала нота, и ждали. Холод хранилища заползал под одежду, но шевельнуться, чтобы согреться, никто не смел.

Прошла минута. Потом другая. Где-то далеко, за несколькими стенами, скрипнула дверь, простучали ленивые шаги, и мужской голос буркнул что-то другому голосу. Слов я не разобрал. Второй голос ответил так же лениво. Шаги потоптались и стихли.

Я перевел дух. Похоже, охранники решили, что это сбой системы.

— Подождем еще, — прошептал я в темноту. — На всякий случай.

Мы простояли впотьмах еще минуты три, пока тишина не стала совсем ровной. Потом я тронул Сему за рукав, и он приоткрыл фонарь снова.

— Теперь начисто, — сказал я. — Шершень, руки от дверцы, пока не скажу.

На этот раз я снял сигнальный контур целиком, распустил его нить до самой стены и убедился, что он мертв и молчит. Только после этого кивнул старику. Механику он добрал за десять минут, легко, будто разминаясь после долгой двери хранилища. Замок сдал, и тяжелая дверца пошла в сторону.

Внутри, помимо еще пары вещиц, на бархатной подушке, лежала корона.

Я взял ее в руки. Она была тяжелее, чем я представлял. Спереди горели крупные самоцветы, старой ступенчатой огранки. А сзади, на затылочной дуге, сидел он: неприметный зеленый камень, каких на короне было еще с десяток. Лиарит.

Я поднес перстень ближе и в последний короткий раз пустил его в дело, проверяя корону и камень. Ася за плечом снова придержала сеть. Все было нормально, никаких сигналок на самой реликвии не было. Можно было начать гранить принесенный изумруд.

Огранка была старая, уже нигде так не резали, но это не значило, что я не смог бы повторить. Только нужно было время.

Сема уже раскладывал у стены походный стол Шершня. Я сел, придвинул фонарь, оставив от него узкую щель, и начал доставать из чехла инструмент. Ася чертила на полу знаки для ритуала колдовства, которое должно было скрыть звук работы ювелирной машинки.

Краем глаза я заметил, как Шершень отошел в сторону, к раскрытым коробам, и склонился над одним из них.

Резать камень вот так, в максимально кустарных условиях, лишь при свете семиного фонаря, без права на ошибку и с жестким таймингом, потому что мы не могли возиться до утра, было совсем иным опытом.

Но я знал, что должен справиться. Изумруд Виктора я зажал в тисках, включил машинку, получив отмашку от Аси, и приступил к работе.

Первые грани легли легко. Я снимал материал, сверяясь с оригиналом: восемь сверху, шесть снизу, косой скос на площадке. Изумруд был действительно прекрасен, по чистоте превосходя даже Грань из перстня, и отлично слушался инструмента. За три дня тренировки на бериллах я набил руку, вспомнив старые времена, и теперь работал почти на ощупь.

Я дышал ровно, касался камня мягко и даже нежно, и время перестало для меня существовать: остались только зеленая капля в тисках, узкая полоса света да мерное шорканье бора.

Тишина в хранилище воцарилась почти абсолютная. Сема замер у двери, огромный и неподвижный, наша страховка на случай непредвиденных обстоятельств. Ася сидела на перевернутом ящике, положив руки на колени, и через равные промежутки прикрывала глаза: она держала сеть невнимания и слушала подходы. Шершень устроился поодаль и, кажется, дремал, хотя я не поручился бы, что он спит по-настоящему. Виктор стоял на своем посту, в углу у двери, и я видел из хранилища его спину и локоть.

[Красиво режешь, милый. Я смотрю и любуюсь. Только не гони. Успеешь.]

«Знаю. Не гоню».

Час прошел незаметно. Я снял верхнюю коронку, вывел рундист, взялся за низ. Дело шло к тому, что через час с небольшим у меня будет второй камень, неотличимый от первого для всякого, кроме мастера с манощупом.

И тут Виктор сошел с поста. Я услышал, как он сделал шаг, и поднял голову.

— Виктор, — сказал я негромко, не отрываясь от камня. — Куда?

— Разомну ноги. Гляну западный коридор заодно, раз уж стою без дела.

— Вы не без дела. Вы на посту. Вернитесь на место.

Он остановился, но не вернулся. В полутьме я видел, как он пожал плечами.

— Петр Алексеевич, при всем уважении. Толку с меня тут ровно ноль, и мы оба это знаем. Обход прошел двадцать минут назад, их не будет еще двадцать, и в эту часть они все равно не заглядывают. А если они сюда и спустятся, нам в любом случае конец, со мной или без меня. Я тут просто стою и грею угол. — Голос у него был ровный, чуть скучающий. — Не истерите и занимайтесь своим делом. Я через десять минут вернусь.

И ушел в темноту, прежде чем я успел ответить. Ася открыла глаза и посмотрела ему вслед, потом на меня.

— Пусть идет, — сказала она тихо. — Меньше народу над душой.

Я промолчал и вернулся к камню. Спорить с уходящим было поздно. Но это мне очень сильно не понравилось, и не потому, что Виктор нарушил правила.

Минут пять было тихо. Я довел скос, перешел к соседней грани, поймал ритм. И вот на этом ритме, когда руки жили сами, а голова наполовину отключилась, Лавка сказала мне в ухо:

[Милый. По лестнице идут.]

Я поднял глаза. Черт, надо было сказать Семе встать на место Виктора, пока того нет… а так никто не подал сигнал вовремя!

— Ася, — выдохнул я.

— Слышу.

Она вскинулась с ящика, метнулась к двери и прижала ладони к косяку. Губы ее задвигались. Но я видел ее лицо в щели фонаря и понял по нему, что дело худо.

[Милый, она говорит мне, чтоб я тебе передала. Она не успевает разогнать невнимание как надо. Шанс, что сработает, невелик, и все зависит больше от того человека, что придет. Если он силен умом, то заметит, несмотря на колдовство.]

«Понял».

— Сема, дверь!

Тот тут же подскочил к двери на какой-то буквально нечеловеческой скорости и с совершенно неожиданной для такого огромного тела грацией, и затворил ее совершенно беззвучно. Я заметил на лице увидевшего это Шершня ошарашенное выражение.

Худшее выглядело так. Караульный спускался по лестнице, проходит коридор и подходит к хранилищу. В двери было окошко, забранное мутным стеклом, но сквозь него, если подойти вплотную и всмотреться, даже без света фонаря можно было различить мою фигуру.

Мы с Шершнем почти одновременно рванули в стороны и спрятались за коробами. Так нас будет незаметно от двери. Но машинка осталась на месте, я не мог так быстро собрать весь инструмент. Если охранник войдет внутрь и посветит по сторонам фонарем, он скорее всего заметит то, чего тут быть не должно.

Сема прижался к стене у двери, чтобы его тоже не было видно в окошко. Опустил руки и чуть согнул колени. Я знал эту его позу.

Если караульный откроет дверь, Сема схватит его раньше, чем тот успеет вдохнуть для крика. Но это будет означать связанного человека в углу и конец всей нашей чистой работе.

Шаги дошли до нижней ступени, прошли по коридору, за угол. Замерли у двери хранилища. По стене над моей головой прошелся луч фонаря, которым охранник светил в окошко.

Я слышал, как он дышит и как поскрипывает под ним половица, когда он переминается. Сердце у меня билось гулко и медленно, отдаваясь в кончиках пальцев.

Половица скрипнула еще раз. Караульный кашлянул, провел лучом еще раз, лениво, поверху. Ему скорее всего было холодно и не хотелось соваться носом в темное хранилище посреди ночи. Он потоптался, зевнул так, что я услышал, как хрустнула у него челюсть, развернулся и пошел прочь.

Ася отлепилась от косяка, села прямо на пол, спиной к двери, и провела ладонью по лицу.

— Пронесло, — сказала она хрипло.

Виктор вернулся минут через десять, когда все уже было тихо. Он заглянул в хранилище, поглядел на нас и, кажется, что-то почувствовал.

— Что-то было? — спросил он.

Я поднял на него глаза. Мне многое хотелось ему сказать, но сейчас было не время:

— Ничего. Идите на пост.

Он постоял, потом молча пошел в свой угол. Я вернулся к камню. Следующий час грани ложились без приключений. В конце концов я вынул изумруд из тисков, поднес к щели фонаря и повертел.

Форма его идеально повторяла форму лиарита в короне.

— Готов, — сказал я.

Подмена заняла меньше времени, чем все, что ей предшествовало.

Я нашел на затылочной дуге гнездо лиарита и подцепил тонким крючком старую оправу. Настоящий камень вышел из гнезда легко, будто ждал этого много лет. Я убрал его в замшевый кармашек у самого сердца, туда, где всю дорогу лежал изумруд, а на его место посадил свою подделку.

Обжал лапки, проверил посадку. Готовый камень сел плотно и ровно и в желтом свете фонаря ничем не отличался от собратьев.

[Не отличить, милый. Совсем. Ты молодец.]

Я положил корону обратно в сейф, на бархат, ровно как она лежала. Закрыл дверцу, вернул на место механику. И, что было важнее всего, заново протянул сигнальный контур, ту самую нить, что чуть нас не выдала, восстановил ее от дверцы до стены и оживил.

Теперь сейф был заперт и охранялся так же, как до нас. Утром смотритель откроет его, вынесет корону в зал, поставит под стекло, и никому в голову не придет, что зеленая стекляшка на затылке уже не та.

— Все, — сказал я, поднимаясь и разминая спину. — Уходим. Сема, инструмент.

Сема начал сворачивать походный стол. Ася отлепилась от стены. поднялась с пола. Шершень возник из темноты бесшумно, готовый идти. И в эту самую минуту, когда работа была сделана и оставалось только уйти, за дверью, на лестнице, раздались шаги. Не одни. Несколько.