Я застыл.

[Милый, их трое. Идут сюда, прямо к хранилищу.]

Через окошко в двери лег свет, яркий, служебный. Немолодой, начальственный голос распоряжался, двое помоложе поддакивали.

— … перенос в семь, стало быть, встаем в шесть, а корону я хочу осмотреть сам, при вас, чтобы потом вопросов не было, — говорил старший.

Хранитель. Он пришел проверить корону перед утренним переносом в зал, пришел не один, а с караулом, на несколько часов раньше, чем должен был. Наш чистый уход через тот же черный ход был отрезан начисто: хранитель с людьми стоял в коридоре, ровно между нами и лестницей.

Виктор, оказавшийся уже в хранилище, побелел и посмотрел на меня. Ася напряглась. Невнимание работало на случайных взглядах, но если мы окажемся в одном помещении с целями колдовства, это уже не поможет. Сема замер. Все смотрели на меня и ждали, что я скажу, потому что сказать было нечего: план кончился.

Но у меня был свой план, помимо того, что дал Виктор. Еще днем, когда мы ходили по музею как публика, я, ощупывая здание маной, приметил в дальнем конце подвального этажа низкую дверцу: ход для угля с поверхности, сохранившийся с тех времен, когда тут все отапливалось не артефактами. И еще тогда, дома, я попросил Асю приготовить одну ворожбу заранее и держать наготове.

— Мы уйдем через угольную шахту, — сказал я тихо, но так, чтобы услышали все. — Сейчас выскакиваем из хранилища и рвем к дальнему концу коридора, прочь от них. Ася, гаси свет.

Ася не переспросила. Она вскинула обе руки, и я почувствовал, как по крылу прокатилась знакомая волна. Магические фонари в коридоре, в караулке, на лестнице, фонари в руках у спускающихся — все разом мигнули и погасли.

— Что за… — начал старший голос, уже без начальственности. — Что с фонарями? Эй! Свет! Никому не двигаться, стойте где стоите!

Они так стояли, растерянные, тыкаясь в темноте, а мы уже двигались. Сема сгреб инструмент под мышку, второй рукой нашел мое плечо и я повел, потому что в этой тьме я видел через перстень структуру помещения лучше всех остальных. Ася держалась за Сему, Шершень за Асю, Виктор замыкал.

Перстнем я видел все хранилище, как днем. Видел короб у стены, тот самый, над которым склонялся Шершень. Видел и самого Шершня, скользящего к выходу, и на поясе у него, под полой, маленькую плоскую барсетку с застегнутой пуговицей.

Я не стал ничего говорить. Я собрал волю в тонкую нить и потянул.

Пуговка на барсетке тихо выскользнула из петли. Ожерелье приподнялось, выползло из-под кожаного клапана, поплыло в темноте через все хранилище, ровно и медленно, чтобы не звякнуть, и легло обратно в свой короб. Аккуратничать я не стал, разберутся, не было времени.

Шершень шел к выходу и ничего не почувствовал, магом он не был.

Мы выскользнули из хранилища, при том что хранитель и его сопровождающие уже завернули за угол, и поспешили в дальний угол. Вскрывать заржавевшую дверцу было слишком долго, что отмычками, что телекинезом, поэтому Сема просто смял пальцами замок.

Дверь оглушительно скрипнула в тишине коридора.

— Кто там⁈ — тут же донесся из темноты явно испуганный голос.

Мы заползли в довольно широкий зев угольной шахты, я не забыл захлопнуть дверцу за нами, на этот раз постаравшись телекинезом «смазать» петли. Мы проползли до самого конца и наконец наверху показалась тоненькая полоска света, пробивавшаяся через снег, лежащий на щели между створками люка, закрывавшими шахту.

— Сем, поднимешь меня? — спросил я шепотом.

— Давайте, — кивнул он, после чего буквально посадил меня к себе на плечи, а затем в один прыжок подскочил почти на пять метров и зафиксировался, упершись руками и ногами в стенки враспор.

Створки оказались у меня над головой всего в метре. С такой дистанции открыть шпингалет на них и распахнуть створки было раз плюнуть. После чего я, глубоко дыша, применил телекинез на самого себя и плавно поднялся с плеч Семы, подлетел сантиметров на двадцать и этого хватило, чтобы уцепиться за край люка.

— Давай за остальными! — скомандовал я, подтягиваясь и выбираясь в ночь.

Повторять Семе было не нужно. Он исчез в шахте, появившись через полминуты сначала с Асей на закорках, также зафиксировавшись в шахте.

Я помог ей выбраться и Сема снова исчез, а в следующий раз подпрыгнул уже так сильно, что буквально вылетел из шахты, держа при этом Виктора и Шершня, плотно прижав их обоих к груди.

Шершень, поставленный на землю, посмотрел на Сему с искренним шоком в глазах, а вот Виктор лишь довольно засмеялся. Ему такой аттракцион явно понравился.

Люк был заперт обратно на шпингалет и мы рванули прочь с территории музея. И только остановившись после пяти кварталов и так и не услышав со стороны музея каких-либо сирен, я позволил себе поверить, что мы ушли.

Ася стянула варежки и подышала на пальцы. Сема опустил на снег мешок с инструментом и привалился к стене лабаза, как гора, которой дали наконец постоять.

— Ну и работенка, — выдохнул он. — В жизни так не потел даже на тренировке.

— Тише радуйся, — сказала Ася, но и у нее в голосе отпустило.

Виктор молчал, глядя назад, на темную громаду музея за крышами. Все были живы, все были целы, и лиарит лежал у меня за пазухой, теплый от моего тепла.

[Милый, я уже сказала Варе, что вы вышли и все хорошо. Она там ревет и смеется разом, велела вам всем немедленно домой. Слышишь? Немедленно.]

«Слышу. Идем».

Тут я увидел то, ради чего стоило досмотреть эту ночь до конца.

Шершень стоял чуть в стороне, отряхивая с пальто угольную пыль, и вдруг замер. Взгляд его упал на собственный пояс, на барсетку, у которой откинулся клапан и болталась расстегнутая пуговица.

Старик нахмурился, тронул клапан пальцем и, не веря, откинул его совсем. Сунул внутрь два пальца. Пошарил. Вынул руку. Барсетка была очевидно пуста.

Я смотрел, как это доходит до него. Как старое, вежливое, скучающее лицо на миг делается другим: злым и почти звериным, лицом человека, которого обыграли в его собственной игре.

Он буквально вывернул барсетку, ощупал ее изнутри, будто ожерелье могло провалиться за подкладку. Его там не было. Выпрямился, поднял глаза и обвел ими нас: Асю, Сему, меня. Дольше всего задержался на мне.

Я посмотрел в ответ, выдержал некоторую паузу, после чего улыбнулся и пожал плечами. Он бы все равно понял, кто виноват, так что я не мог отказать себе в удовольствии.

Шершень не сказал ничего. Он не мог. Сказать хоть слово значило признать вслух, что он нарушил обещание, что давал Виктору, своему нанимателю. Он медленно застегнул пустую барсетку, разгладил пальто и снова стал прежним: вежливым и старым, ко всему на свете безразличным.

— Славная выдалась ночка, — сказал он ровно, ни к кому. — Давно так не работал.

— И не говорите, — сказал я.

Больше между нами об этом не было ни слова. Ни тогда, ни после.

[Так ему и надо, милый.]

Сани стояли в нескольких кварталах, мы почти подошли к ним и уже видели издалека. И возница, из викторовых людей, дремал на облучке. Я шел в хвосте группы, внимательно следя за Виктором и перекинутой через его плечо тонкой папкой на ремешке. Папкой, которую до того он нес сложенной во внутреннем кармане.

Судя по тому, как она развевалась на малейшем ветру, внутри не могло быть ничего тяжелого. Складывалось ощущение, что она и вовсе пуста, и я не ощущал внутри ничего необычного.

Мало ли, вдруг ему просто было неудобно ее нести внутри пальто. С другой стороны, зачем вообще он ее взял с собой на дело, где по плану мы не собирались ничего выносить?

Ну нет, я должен был разобраться. Вообще существовало просто огромное количество видов магии помимо телекинеза. Но эта была самая простая, самая универсальная и самая разносторонняя, идеально подходила под управление через перстень и была незаменима в моей работе артефактора, так что я не собирался практиковаться в чем-либо ином.

И сам телекинез у меня уже был отточен достаточно, чтобы даже за несколько метров аккуратно отомкнуть замочек на папке и распахнуть ее. На снег посыпались листы. Явно совершенно обычные, бумага была чисто-белой, без следа воздействия времени.

Но, присмотревшись, я понял, что это были не его записи и не какие-то планы. Это были копии с какого-то древнего талмуда. Он снял копировальной линейкой десятки страниц с какой-то старой книги: плотный старинный шрифт в два столбца, схемы на полях.

В углу каждого листа стоял оттиск: маленький герб, щит, рассеченный надвое, в верхней половине раскрытая книга, в нижней скрещенные ключ и перо. А на страницах шли номера. Я успел прочесть некоторые, прежде чем листы поспешно исчезли в его сумке: со сто четырнадцатой по сто семнадцатую и еще с двести тридцать первой по двести тридцать пятую.

Я подошел к нему, застегивавшему застежку на папке.

— Западный коридор, значит, — сказал я. — Ноги разминали?

Виктор поднял глаза и посмотрел на меня в упор.

— Я ничего не украл, Петр Алексеевич, — сказал он спокойно. — Книга стоит на своей полке, целая, до последней страницы. Копия не кража. А чем я занимался те десять минут, вас не касается. Дело мы сделали, камень у вас. Все на этом.

— Ваш пост в это время пустовал. Нас едва не взяли.

— Но не взяли же. — Он поправил лямку сумки. — Едемте. Холодно.

Я не стал спорить. Он был по-своему прав в одном: книгу он и вправду оставил на полке, а копия не кража. Но пока шел, я держал перед глазами то, что успел увидеть. Герб и номера страниц.

Я не знал, что это за книга. Не знал, что за герб и чей. Не знал, зачем человеку, который клялся, что ему нужна только растущая Лавка ради умирающей сестры, лезть посреди чужого ограбления в книжное хранилище музея и снимать копии со старинного тома. Было ли там про панацею Апостофина, еще про какой метод исцеления, или это было совсем с этим не связано?

Но я твердо знал одно: рано или поздно я это выясню.

Мы сели в сани, забились под овчины, и возница тронул. Полозья пошли по свежему снегу, темный музей поплыл назад и скрылся за поворотом крыш.

Виктор сидел напротив, отвернувшись, и сумку с копиями держал, прижав к себе. Впереди была теплая комната, где не спала Варя, был лиарит у меня за пазухой, была работа, ради которой все это затевалось.

Над Московом падал снег. Через два дня должен был наступить Новый год.

* * *

Утро тридцатого декабря застало нас в чужих комнатах, невыспавшихся и злых. Вернулись мы под самое утро, повалились кто где, и три часа рваного сна не поправили ничего. Но надо было спуститься к завтраку, любыми средствами поддерживая легенду об обычных туристах.

Шершня среди нас уже не было. Он ушел ночью, тихо, как делал всё. Просто к утру его вещей в комнате не оказалось. Забрал он и свой ювелирный набор, и отмычки, и все прочее, что принес.

— Ушел, — сказал Сема, оглядев пустой угол. — Даже не попрощался.

— А что бы мы друг другу сказали? — отозвалась Ася от окна. — Спасибо, что чуть не подставил нас, украв то ожерелье?

Я им обо всем, разумеется, рассказал. Я налил себе холодного чаю из вчерашнего чайника и выпил залпом. Голова была тяжелая.

— Он не станет доносить, — сказал я, на случай, если кто-то переживает. — Не сможет. Донести на нас значит донести на себя, а на такое он не пойдет.

— Но зло он затаить может, — сказала Варя тихо. Она сидела на краю кровати, обхватив колени.

— Такие не прощают, — согласился я. — Мести от него ждать можно. Не сегодня, не завтра, но когда-нибудь. — Я пожал плечами. — Пусть. Все, что мне дорого, лежит в Лавке, а в Лавку не влезет ни один вор в мире.

[Пусть только сунется, милый. Я его так встречу, что он Шершнем перестанет зваться, останется в лучшем случае Пчелка.]

Я усмехнулся про себя и не ответил.

С Шершнем было все ясно. С Виктором было хуже.

Он сидел у окна, вместе с нами в комнате, но одновременно за стеной из тех листов, что выпали из его сумки. Он соврал нам, куда уходил в самую опасную минуту, не потрудился извиниться, а на прямой вопрос ответил, что это не наше дело. После такого о том, чтобы встретить с ним вместе Новый год, не могло быть и речи.

— Я предлагаю просто съехать, — сказала Ася, понизив голос, чтобы не слышали в дальней комнате. — Сегодня же. Забрать свое, найти другие комнаты, а лучше сразу на тракт. И больше никогда его не видеть.

— Я за, — сказал Сема.

— И я, — сказала Варя.

Я думал так же и уже собирался кивнуть, когда из дверей дальней комнаты, не поднимая головы от книги, подал голос сам Виктор.

— Плохая мысль, — сказал он ровно. — Съезжать под самый праздник, наспех? Мы до сих пор не знаем, сочли ли ту взломанную дверцу, звук ее открытия или криво брошенное ожерелье достаточным доказательством проникновения. И если сочли, то ко всем, кто будет вести себя хоть немного подозрительно, могут начать присматриваться.

Это было немного параноидально, но, стоило признать, он был прав.

— Тогда так, — сказал я. — Досидим до Нового года, как все приличные приезжие. Отпразднуем, порознь. А второго или третьего числа разъедемся. Скучно, обыкновенно.

— Обещаю не докучать вам обществом, — фыркнул Виктор.

— По рукам, — сказал я, не подавая руки. — Сидим до праздника.

Я обвел глазами своих. Варя куталась в плед и смотрела в пол, Сема хмурился, Ася держала лицо, но я видел, что и ей это все не по нутру. Сегодня они явно были не в состоянии выйти нормально на улицу, так что нам предстояло провести весь день в номере.

— Сегодня отдыхаем, — сказал я вместо своих настоящих мыслей. — День перекантуемся, а там видно будет.

День тянулся медленно и тяжело.

Хуже всех держались Варя и Сема. Оба они были люди по природе честные, законопослушные, из тех, кто переходит улицу на положенном месте и в чужом доме не берет лишнего сахара без спросу. Хотя в процессе проникновения Сема держался как кремень, теперь, оказавшись в спокойной обстановке, он расклеился. К полудню они извелись оба.

— А замки мы точно все за собой заперли? — спросил Сема в третий раз, меряя комнату из угла в угол. — Дверь черного хода. Мы же навесили дужку снаружи. Или не навесили?

— Навесил, Сема.

— А вдруг она соскочила.

— Не соскочила.

Сема походил еще и сел, но через минуту вскочил опять.

— А отпечатки с помощью маны снимут? — сказал он. — Я слышал, это сейчас новомодный способ.

— Все были в перчатках, — сказал я, не отрываясь от своего занятия. — Кроме меня у сейфа, но там я все подтер, не переживай.

— А если кто видел, как мы выходили из проулка? Дворник какой-нибудь. Ранний. Он нас запомнит, опишет…

— Сема, — сказала Ася устало. — Во-первых, мы были в масках. А если будешь и дальше так, ты сам себя доведешь до того, что пойдешь и сдашься, лишь бы кончилось.

Варя молчала, но молчала не спокойнее. Она сидела в кресле с книгой, но за час не перевернула ни страницы, а только все ниже сползала в кресло и все крепче куталась в плед, будто хотела в нем спрятаться.

Ася держалась увереннее. Она с малых лет росла в ковене, откуда потом бежала, и несколько лет прожила с оглядкой, привыкнув к тому, что за ней могут прийти в любую минуту.

Страх был ей знаком давно и не валил ее с ног, как действовал сейчас на Сему с Варей. Но и в ней это сидело: она чаще обычного подходила к окну и смотрела вниз, на улицу, и пальцы у нее нет-нет да и принимались перебирать бахрому на скатерти.

[Милый, они себя съедят. Дай я попробую их занять, а то к вечеру мы получим двух готовых висельников.]

«Пробуй. Хуже не будет».

Виктор в этой общей маете был как утес в непогоду. Он ушел в дальнюю комнату.

В полдень позвонил вниз и заказал себе обед в комнату, один прибор, ничего не спросив у нас. Ел в одиночестве, за отдельным столом, и это было не грубостью даже, а просто его способом сказать, что он теперь сам по себе.

Я его не осуждал. По правде, я и сам держался похоже. Мне, конечно, тоже не слишком нравилось то, что мы сделали, но я был слишком стар внутренне, чтобы терзать себя всеми этими мыслями про «а вдруг?», да и совесть моя в целом была чиста.

К тому же мне было чем себя занять. Лиарит, ради которого все затевалось, лежал теперь у меня в ладони, и я мог наконец взяться за него всерьез. Я расчистил себе стол у окна, разложил инструмент, блокнот и приступил к тому, о чем мечтал всю дорогу: к тому, чтобы понять этот камень.

Работал я так. Брал лиарит, подавал в него перстнем понемногу маны и смотрел, что делается со светом, проходящим сквозь него. При малой мане камень оставался просто зеленым стеклышком.

Но стоило прибавить, и он начинал вести себя странно: свет, входивший в него прямо, выходил смещенным, будто камень становился линзой. Я прибавлял еще, и смещение росло. Я записывал показатели, отмечал, где зависимость шла ровно, а где вдруг ломалась скачком.

И всякий раз, получив новую строчку, я лез в блокнот и вычеркивал одну из тех схем «Ока», что напридумывал в санях вслепую, не держа камня в руках. Половина из них никуда не годилась, я это видел теперь ясно. Оставшиеся я обводил и помечал галочкой: с этими стоило работать дальше.

За этим делом я полностью забывал и про стражу, и про Виктора, и про все на свете, и это было лучшее, что могло со мной случиться в такой день.

К обеду я оторвался от дела ровно настолько, чтобы позвонить вниз и заказать еды на всех нас, отдельно от Виктора. Платил за все, к слову, по-прежнему он, деньги на комнаты и на стол были его, но меня это не смущало нисколько: он втянул нас в это дело, ему и кормить. Заказал я много и хорошо, надеясь, что горячее приведет ребят в чувство.

Не привело. Варя от еды отказалась наотрез, сказала, что кусок не лезет. Сема поглядел на судки, вздохнул и тоже отставил. А Сема, отказывающийся от еды, это было зрелище, какого я на своем веку не видел. Ел я с Асей вдвоем, и мы старались есть с аппетитом, за всех, чтобы хоть видом показать, что жизнь продолжается.

После обеда Ася взялась за дело всерьез. Она согнала Варю с Семой с их насестов, усадила за стол и достала колоду карт.

— Играем, — сказала она тоном, не допускающим отказа. — В дурака.

Сема присоединился почти с энтузиазмом, Варя поддалась не сразу, но поддалась. Лавка тоже вступила в игру по-своему: она шептала то одному, то другому через маячки, подсказывая, с чего пойти, и оба всякий раз попадались, потому что советы ее были нарочно дурными, и это всех очень смешило.

[Сема, ходи с дамы, не прогадаешь!]

— С дамы так с дамы, — говорил Сема и тут же оставался с этой дамой на руках, битый.

Благо, что Виктор из другой комнаты, не мог адекватно услышать с кем мы разговариваем. Потому мы и не сильно переживали на этот счёт.

[Ой. Ну, значит, я перепутала. С кем не бывает.]

— Хозяюшка, ты меня уже третий раз топишь! — шипел Сема.

[Я учусь, Сема. Дай срок, буду обыгрывать всех.]

Понемногу за этой игрой лица у обоих начали оттаивать. Варя пару раз даже засмеялась, и смех этот был еще нервный, дерганый, но живой.

А потом в дверь гулко постучали.