Слово повисело над столом вместе с паром от щей.

— Какому еще ограблению? — спросил Сема, не убирая рук со столешницы.

— Виктор Петрович, вероятно, шутит, — сказал я, понимая, что никакой шуткой там и не пахнет. — Юмор у него всегда был… своеобразный.

— Считайте, что пошутил. — Виктор взял свободный стул от соседнего стола, развернул и подсел к нам, не дожидаясь приглашения. — Не помешаю?

— Вы уже, — сказала Ася.

— Я вижу, мне тут не рады. Это справедливо.

— Рады это не то слово, которым я бы описала свои чувства. — Ася говорила негромко, спокойно, и от этой ровности было холоднее, чем от крика. — У вас крепкие нервы вот так просто к нам садиться.

— Крепче, чем хотелось бы. — Виктор положил шапку на край стола. — И все-таки я здесь по вопросу, а не мириться. Я приехал по делу, о котором вы уже знаете, — сказал он. — И приехал один. Если угодно, могу показать руки.

— Стоп. — Я положил ладонь на стол, обрывая Асю, у которой уже собралось что сказать. — Ребята. Продолжайте ужинать. Мы скоро вернемся. Виктор. Наверх. У меня есть номер и есть вопросы. — Я поднялся. — Идемте.

Он поднялся без слова, взял шапку со стола и пошел за мной к лестнице.

Ступени были крутые, стертые посередине до блеска. Пока мы поднимались, я складывал в голове то, что уже знал из письма, которое пять дней назад вручила мне девушка.

Виктор писал коротко и по существу. Он знал, в каком я положении. Знал про Ложу, знал про Навского с Устюговым. Знал он и то, что тем двоим известна наша с ним прошлогодняя война, и что через посредников они уже предлагали ему встать против меня заодно. Он отказался. Не из симпатии, в письме это было сказано прямо: я был нужен ему живым, потому что только я открою кабинет Апостофина в стенах Лавки. Не зная, кому в Грозове можно верить, и не желая, чтобы связь между нами заметили, он разложил для меня несколько приманок, и одну я проглотил: перепуганный клиент Вячеслав был его работой. А поскольку ему требовалось, чтобы я не просто уцелел, но и вскрыл кабинет как можно скорее, он и предложил помощь.

Все это я держал в голове, поднимаясь по крутой лестнице за человеком, которого еще год назад с удовольствием сдал бы страже. Остальное он изложил в письме тоже, и оно меня в целом устраивало: и то, что он не тронет никого из моих, пока я работаю, и то, что расходы он берет на себя.

Не устраивало одно: я по-прежнему не знал, где в Москове взять лиарит. Про это в письме не было ни слова, только обещание сказать при встрече, с глазу на глаз. И это было подозрительно, особенно с учетом его слов про ограбление.

Коридор наверху был низкий, с чадящей лампой в дальнем конце. Я отпер свою дверь и пропустил Виктора вперед. Зажег свечу, мы сели на два стула друг против друга.

— Где лиарит? — спросил я.

Виктор чуть приподнял брови.

— Мне нравится ваш подход. Без предисловий. — Он положил шапку на колено. — Лиарит вставлен как украшение в корону, которую несколько столетий назад французский король поднес нашему тогдашнему царю. Корона сейчас в государственном историческом музее.

— Слиток лунного серебра мне продали, — сказал я. — Корону из государственного музея мне не продаст никто. И не подарит.

— Именно поэтому я и сказал про ограбление.

[Милый.]

— Значит, внизу вы правда не шутили. — Я отодвинулся от стола. — Нет. На этом разговор можно заканчивать. Я артефактор, а не медвежатник.

— Я и не предлагаю красть корону. За нее нас из-под земли достанут, я не безумец. — Он подался вперед. — Но лиарит в ней — это единственный кусок нужного для «Ока» размера, о котором известно точно. Второй придется искать наугад, и никто не скажет, сколько на это уйдет: год, два, пять.

— Если меня возьмут в московском музее, князь не станет меня выручать. Он от меня отречется первым, и будет прав.

— Если возьмут. — Виктор пожал плечами. — Но не возьмут.

— Даже если брать только камень, пропажу увидят. Музей это не чердак. Хватятся, поднимут стражу.

Вместо ответа Виктор сунул руку в карман, достал что-то и положил на стол между нами. В свете свечи вспыхнул крупный изумруд, ограненный, тяжелый.

Я взял его. Камень лег в ладонь холодной каплей.

— Без наполнения маной лиарит от изумруда почти не отличить, — сказал Виктор. — Собственно, потому что лиарит и есть изумруд. Обычный изумруд, который тысячи лет пролежал там, где земля сама сочилась маной. Вы подмените один камень другим, огранив мой под нужную форму, и никто, кроме мастера с манощупом, не увидит разницы. — Он выпрямился. — И еще. Сегодня двадцатое декабря. Главный зал музея каждый год готовят к празднику, а корону на это время сносят в тайник. Хранилище это стерегут крепко, но проще, чем парадный зал. Лучшего окна не будет до следующей зимы.

Я держал изумруд на ладони и смотрел не на него, а на Виктора. Это было слишком просто.

[Милый, камень настоящий. Такими не разбрасываются просто так. Он тебе что-то недоговаривает.]

«Согласен, Лад».

Камень такого размера должен был стоить целое состояние. Год назад он был готов развалить мое дело, а теперь привез с собой камень ценой в целую улицу? Серьезно?

— Хорошо, — сказал я и положил изумруд обратно на стол. — Допустим, подмена меня устраивает. Чисто, без крови. Но я не сделаю ни шагу, Виктор, пока вы не скажете мне правду. Настоящую. Зачем вам это все. Такие деньги, такой риск, такая спешка. Скажете, и мы поедем в тот музей. Не скажете, и я лучше потрачу полгода на поиски второго лиарита.

Виктор откинулся на стуле.

— Я же написал вам. Мне нужен кабинет Апостофина. Разве этого мало? Всякий делец на моем месте…

Я встал.

— Не хотите говорить, дело ваше. Мы разворачиваемся. Завтра поедем обратно в Грозов, буду искать лиарит другими путями. Спокойной ночи.

Я взял свечу и пошел к двери.

— Лене стало хуже.

Я остановился, не оборачиваясь.

— Два приступа за последний месяц. — Голос за спиной изменился, из ровного стал сухим, будто по нему провели наждаком. — Тяжелых. Первый ночью, второй среди бела дня, прямо при мне. Я держал ее за руку и чувствовал, как она уходит. Ее откачали, стабилизировали, но… — он запнулся, и в этой запинке было больше, чем во всем письме, — целители сходятся на одном. Год. Может быть, два, если очень повезет. А может быть всего лишь до весны…

Я обернулся. Виктор сидел, глядя не на меня, а в стол. Год назад он казался мне машиной для достижения целей, холодной и точной. Сейчас за столом сидел уставший человек, которому некуда было деть свою беду.

— Панацея Апостофина, ради которой я столько лет рыл землю, может лежать в двух шагах. В его кабинете, в вашей Лавке. За дверью, которую я не могу открыть, а вы не хотите. И пока я торгуюсь с вами о камнях, время идет. Ее время. — Он вдруг выпрямился, и голос снова выровнялся, вернулся в деловое русло, будто он сам себя одернул и застыдился сказанного. — Впрочем, это уже сантименты. Факт в том, что я заплачу за скорость чем угодно. Изумрудом. Чертежом. Собственной шкурой. Мне нужна ваша Лавка, которая растет так быстро, как только может. Вот и весь мотив, Петр Алексеевич. Довольны?

Я вернулся, поставил свечу и сел напротив. И долго смотрел ему в глаза, ловя то, что человек почти не умеет подделывать. Виктор смотрел в ответ, устало и прямо, и я ему поверил. Или почти поверил, возможно.

— Знаете, в чем разница между нами, Виктор? — сказал я наконец. — Я никогда не отказываю в помощи людям, которым она нужна. Никогда. Начни вы сегодня не с приманок, не с изумруда, а вот с этого, с сестры, я бы не стал ни торговаться, ни разыгрывать вашу беду себе на пользу. Я бы просто помог.

Виктор коротко отмахнулся, как отгоняют муху. Он подобрал изумруд, повертел и снова положил на стол, теперь ближе к моему краю.

— Если возьмете, значит, мы договорились.

— Договорились. — Я взял камень. — Но условия ставлю я. Мои люди в деле участвуют только там, где я скажу, и уходят по первому моему слову, если что-то пойдет не так.

— Как угодно. — Виктору, кажется, было все равно, лишь бы я сказал «да». — Что дальше?

— Дальше мы едем в Москов вместе. Я хочу своими глазами увидеть этот музей, прежде чем решу, лезть в него или нет. И если я увижу, что дело безнадежно, я разворачиваюсь, потому что из тюрьмы я не помогу не княгине, ни вашей сестре, ни себе самому. Это честно?

— Честно. — Он поднялся, взял шапку. — Вы увидите музей. И вы согласитесь, Петр Алексеевич. Не потому что я вас уговорю, а потому что вы уже все решили.

[А он не дурак, милый. Мы, конечно, то всегда знали, но тем не менее.]

Я не ответил. Отчасти потому, что отвечать было нечего.

* * *

В Москов мы въехали на шестой день пути, к вечеру.

Огромный по местным меркам, тут, если верить справочникам, жило около семисот-восьмисот тысяч человек. Он не был прямо похож на Москву Земли, по крайней мере не так, как Грозов походил на Питер. Тут было куда больше восточных мотивов из-за того, что через Москов шла торговля с арабскими странами.

Тем не менее я увидел еще издали кремлевские зубцы над рекой, увидел как будто бы знакомые улицы, парки и проспекты. В Москве я бывал не часто, и больше по делам, так что не ощущал того же родства, что было в Грозове, но я все равно снова испытал то самое странное чувство узнавания незнакомого, коробящее и щемящее одновременно.

Заселились мы в большие меблированные комнаты на тихой улице у Замоскворечья: несколько комнат под одним замком, взятые на всех сразу. Так было и удобнее, и незаметнее: пятеро приезжих, снявших угол на праздники, ничем не выделялись среди тысяч таких же.

Наутро мы пошли в музей.

Государственный исторический занимал целый дворец на площади, внутри было людно и тепло уже почти по-праздничному. Мы ходили от витрины к витрине, охали, где полагалось охать, а я работал перстнем, тихо, не поднимая руки.

Музей был защищен по последнему слову артефакторного ремесла. Под каждой значимой витриной находился весовой контур. Поверх лежала манная сеть, реагирующая на любую магию. По залам были расставлены датчики движения. А на дверных проемах стояли рамки, считывающие ману входящего и всех артефактов при нем, реагируя на слишком мощные вещицы.

Я задержался у одной такой рамки, изображая интерес к лепнине над дверью. Перстень позволял замаскировать себя самого в кокон из пустоты, но с чем-то крупным тот же трюк я бы уже не провернул. Значит, рамки надо будет либо обходить, либо гасить.

Задачка была явно не из простых.

— Красиво, правда? — сказал я вслух Варе, кивая на витрину, мимо которой шел смотритель. — Я про оклад. Работа тонкая.

— Очень, — согласилась Варя, подыгрывая, и добавила тише, одними губами: — Ты все запоминаешь?

— Все.

Центральный зал, где должна была встать новогодняя ель, еще был закрыт. Все шло ровно так, как обещал Виктор: главный экспонат снесли в хранилище до праздника.

Это было хорошей новостью и плохой разом.

Хорошей, потому что в хранилище не было толп и дверных рамок, и глаз там было куда меньше. Плохой, потому что теперь я не мог увидеть корону вблизи. А увидеть ее мне было нужно позарез.

Виктор подготовился и нашел несколько светописей коллекции, в том числе и тех, где была запечатлена корона. Но толку было мало. Светопись, даже хорошая, это не то, что я привык держать в руках в прошлой жизни: не резкая карточка, где виден каждый волосок.

Разобрать по нему точную огранку камня было невозможно. Хуже того, лиарит на короне не был главным. Он сидел не спереди, среди крупных самоцветов, а сзади, на затылочной дуге, а снимали корону, понятно, почти всегда с лица.

Заранее выточить изумруд было невозможно. Огранка того, чтоо предоставлял Виктор, была явно похожа, но точную форму я узнаю только когда возьму корону в руки, в хранилище ночью.

И доводить подмену до ума придется там же, что было далеко не просто даже для профессионального ювелира. Я, конечно, тоже в этом понимал немало, часы с драгоценными камнями были моими очень частыми гостями, к тому же артефакты и магия должны были помочь ускорить процесс, но это все равно обещало быть очень непросто. А еще для этого нужен был особый инструмент, которого у меня не было.

Виктор, однако, сказал, что об инструментах уже тоже позаботился.

* * *

Нужный человек пришел следующим вечером, в сумерках.

Он был немолод, сильно за шестьдесят, сухой и опрятный, в неприметном сером пальто. Лицо тоже было неброское и усталое. В руках он нес две крупные кожаные сумки.

— Знакомьтесь, — сказал Виктор. — Шершень.

Варя, сидевшая у окна, застыла.

— Шершень, — повторила она тихо. — Тот самый? Который…

Она осеклась, а потом все-таки договорила, глядя на старика во все глаза:

— Лет тридцать орудовал один вор. Драгоценности, только самые дорогие, только самые невозможные. Россия, Франция, Италия, Англия, его даже за океаном, в Конфедеративных Штатах, поминали. И его так и не поймали ни разу. И подписывался он всегда одинаково, оставлял на месте засушенную осу. Шершень.

Старик выслушал это с вежливым, чуть скучающим вниманием.

— Барышня начиталась газет, — сказал он мягко. — Газеты много чего пишут. Куда я могу это все поставить?

Стол ему показали и он начал выставлять на него принесенное, по одному предмету, аккуратно. Плоский футляр с отмычками тонкой работы. Моток шнура, легкого и прочного на вид. Круглую коробочку, в которой, судя по тому, как он с ней обращался, было что-то хрупкое.

И, в числе прочего, кожаный чехол, а в нем, когда он раскрыл, оказался портативный ювелирный аппарат для огранки. Дополнительно к нему шел набор инструментов: крохотные тиски и лупы, боры и круги. Все ухоженное, все блестящее.

— Вот этим, — Виктор кивнул на набор, — вы и выточите камень.

Я присел и осмотрел набор. Инструмент был хорош: таким действительно можно было справиться, если руки на месте.

— Инструмент годится, — сказал я. — Спасибо.

— Не мне, — отозвался старик. — Я его просто принес.

— И еще одно, Петр Алексеевич, — отведя меня в сторону, Виктор сказал это ровно, но я по тону понял, что сейчас будет то, что мне не понравится. — Шершень идет с нами. В музей.

Я медленно повернулся к нему.

— Нет.

— Да. — Виктор не отвел глаз. — Он принес свой инструмент, свои отмычки и свое умение. Отправить его теперь домой означает одно из двух: либо он заберет все свои примочки и мы останемся без половины снаряжения, либо, что хуже, обидится и пойдет в ближайший участок. — Он выдержал паузу. — И, к слову, порадуйтесь. Изначально в деле должны были участвовать еще двое его знакомых, того же ремесла. Мне стоило труда убедить его, что их заменят ваши люди. Так что один Шершень это уже подарок.

[Милый, старик мне не нравится. Но врет Виктор или нет, а логика в его словах есть. Такого лучше держать при себе, чем за спиной.]

Я посмотрел на Шершня. Тот сидел смирно, сложив руки на коленях, и разглядывал нас с легким любопытством, без всякой тревоги. Человек, которого тридцать лет не могли поймать множество стран, тревоги не выказывал никогда, надо думать.

— Хорошо, — сказал я. — Он идет с нами. Вы можете обещать, что он ничего сам не украдет?

— Обещаю, — согласился старик прежде Виктора. Слух у него оказался неожиданно острым, но мне не было ни капельки неловко. — Я свою задачу знаю, молодой человек. Открыть, провести, вывести. Все.

На «молодом человеке» я мысленно усмехнулся. В этом теле мне не было и двадцати пяти, но по-настоящему я был заметно старше Шершня.

Следующие три дня мы активно готовились. За окном стоял предпраздничный Москов, а внутри, за задернутыми шторами, на столе лежал план хранилища, и мы, четверо приличных людей, один преступный гений и один профессиональный вор, готовились в него залезть.

Я почти не отходил от ювелирного набора. Виктор раздобыл мне десяток дешевых берилловых болванок, и я точил их одну за другой, засекая время: мне нужно вспомнить это ремесло, и руки, к счастью, не подводили.

Ася готовилась по-своему. Она ходила по рынкам и колдовским лавкам Москова, скупая дополнительный припас к тому, что уже взяла с собой. Сема и Варя в целом были не у дел, но старательно изучали схемы и план.

План им троим, конечно, не понравился, как и мне. Но, как и я, они понимали, что иначе было никак, потому пришлось смириться.

Вечером последнего дня, когда план был проговорен по десятому разу и каждый знал свой шаг, Варя вдруг отложила карандаш.

— А ведь Новый год на носу, — сказала она. — Люди елки наряжают. А мы…

— Мы им ничего не испортим, — сказал Виктор. — Возьмем одну зеленую стекляшку с затылка короны, и все. Никто и не заметит.

Я поморщился.

— Я не про то. — Она подошла и села рядом со мной. — Я про то, что встретим мы праздник, кажется, совсем не так, как загадывали.

— Если все пройдет как надо, то на Новый год я приглашу вас всех в лучший ресторан Москова, отпраздновать успех, — хмыкнул Виктор.

Тридцатого корону должны были вернуть в парадный зал: к празднику, на витрину, под весовой контур и манную сеть. Сегодня было двадцать девятое.

Другого шанса не будет.

Собрались мы молча, без суеты. Я проверил ювелирный набор и футляр с инструментом. Изумруд Виктора лежал в замшевом кармашке у самого сердца. Ася разложила свое по потайным карманам, Сема надел темное. Шершень ждал внизу, у черного хода.

[Идите. И возвращайтесь. Все.]

И мы вышли в морозную темноту предновогоднего Москова.