Она вытянула из-за отворота рукава записку, сложенную вчетверо, и протянула мне, держа за самый уголок. Бумага была дорогая, плотная. Почерк ровный, без единой помарки, и я узнал его прежде, чем дочитал первую строку.

Я прочитал до конца. Вернулся к началу и прочитал еще раз, медленнее.

Потом сложил листок по старым сгибам и убрал во внутренний карман.

— Ступайте домой, — сказал я девушке. — Вас никто не тронет. Вячеславу я скажу, что квартира была пуста, когда мы сюда пришли.

* * *

Кабинет князя Грозова оказался настоящим рабочим местом, а не приемной залой: стол темного дуба под синим сукном да шкафы с папками до потолка. У окна стоял отдельный столик с картой губернии, утыканной флажками.

Хозяин кабинета сидел напротив меня, и я, шедший сюда увидеть вельможу, увидел спортсмена: крупного, широкого в плечах. Аккуратная борода, спокойные светлые глаза. Он сидел прямо и легко, без всякого усилия держать спину. Выдавала его только тяжелая печатка, снятая с пальца: он вертел ее в руке, и камень постукивал о сукно.

— Я задам этот вопрос один раз, господин Воронов. — Голос был ровный. — Откуда вам известно об этом моем деле?

— Я не могу ответить, ваша светлость.

— Плохое начало.

— Знаю. И все же не могу. Если я назову имя, человек, от которого я получил сведения, окажется под ударом. Речь возможно пойдет о его жизни, не о неудобствах. Так что я пришел не торговать этим именем. Я пришел сделать вам предложение.

— Правда? — печатка легла на сукно и застыла. — Излагайте.

— Вам нужен артефакт. Я берусь его создать. Взамен прошу одного: чтобы у людей, которые в последнее время докучают моему делу, не осталось в Грозове ни связей, ни опоры.

Князь смотрел на меня несколько долгих секунд. Потом откинулся на спинку кресла.

— То есть вы прознали о беде в моей семье, пришли ко мне в дом и предлагаете купить вашу услугу? — голос не поднялся ни на тон, но я почти физически ощутил его гнев. — У этого есть название, господин Воронов. Шантаж. А для шантажистов в Грозове стоит казенный дом, и я лично могу устроить вам туда экскурсию. Долгую.

[Милый, не отвечай резкостью. Говори о себе, не о нем.]

«Знаю, моя хорошая».

— Ваша светлость. Позвольте, я расскажу, как эта сделка выглядит с моей стороны.

Он не ответил. Я счел это разрешением.

— Уже почти два месяца назад на меня напали. Четверо наемных бугаев с армейской глушилкой маны. Я отделался сломанным ребром, и это было явно дешево: могли убить. Потом среди бела дня, на Садовой, двое пытались затащить в экипаж женщину, которую я люблю. Она отбилась, ей повезло, что рядом был мой помощник. Про пожар вы, возможно, слышали и сами: о нем писали почти все газеты. Я перечисляю это не ради жалости. Я перечисляю, чтобы вы поняли, о чем я прошу. Мне не нужна «крыша». Не нужны подряды, льготы, покровительство торговле. Мне нужно одно: спокойно вести свое дело в родном городе. Знать, что мои близкие будут в безопасности и что «Лавку Чудес» не ждет очередной поджог или что похуже.

Пальцы его остановились.

— «Лавка чудес», — сказал он медленно. — Постойте. Голограф моей тети, Марии Петровны. Вещь, за которую в этом городе не взялся ни один мастер. Лука Фомич докладывал: починил хозяин «Лавки чудес» с Тихого канала. Это были вы?

— Да, это была моя работа.

— Вот как. — Он побарабанил пальцами по сукну, и убрал руку. — Признаюсь, это меняет тон разговора, господин Воронов. Но не его суть. Что именно вам известно?

Все, что я знал, я знал из письма Морозова. И пересказал так, как получил: полно, ничего не придерживая.

— Ваша супруга начала терять зрение около двух лет назад. Это не тайна, об этом говорил весь город. Полгода назад врачи поставили диагноз: сухотка зрительного нерва. Причина в опухоли, там, куда не дотянется ни один хирург. Лучшие столичные целители разводили руками. К нынешнему дню княгиня почти слепа.

— За исключением точного диагноза пока вы пересказываете газеты.

— Дальше я знаю и то, чего в газетах нет. Например то, что вы искали. Вы поняли, что ни магия, ни колдовство не вернут ей зрение и что надежда осталась одна: артефакторика. По вашему слову подняли архивы, наши и соседних стран. И нашли. Незавершенный чертеж мастера Деннева, семидесятилетней давности, под названием «Око».

Князь взял печатку со стола и надел на палец.

— Продолжайте.

— Артефакт, который должен не помогать глазу, а быть глазом. Вы показывали чертеж разным мастерам, но никто не взялся: вещь не достроена, сложность запредельная, соединение с живым человеком не решено вовсе, а в основу, на место хрусталика, нужен лиарит, камень, который почти не встречается. Вам отказали все. И вы с княгиней… — я запнулся, но договорил, — смирились.

В кабинете стало очень тихо.

— Меня в число тех мастеров не позвали, — сказал я. — Моя репутация для таких приглашений пока мала. Поэтому я пришел сам.

Князь поднялся, отошел к окну и постоял спиной ко мне. Когда он обернулся, лицо у него было прежнее, ровное, только голос сел на полтона.

— Я не афишировал поиски. О них знало меньше десяти человек, не считая тех мастеров, ну и, разумеется, тех, кто участвовал в поисках. — Он вернулся за стол. — Хорошо. Допустим, вы знаете. Голограф был славной работой, не спорю. Но голограф, господин Воронов, и «Око» — вещи очень разные. Вы не правы в одном: за «Око» брались. Пытались его расчитать, создать прототип хотя бы. Безуспешно. Почему вы сможете?

— Для остальных это был просто заказ: тяжелый, рискованный, в случае неудачи бьющий по имени. — Я подался вперед. — А для меня это — практически условие жизни. Те, кто взялся за меня, не остановятся. Пожар их отпугнул, но они вернутся, я знаю это так же твердо, как свое ремесло. И когда они вернутся, я хочу воевать с ними, а не гадать, кто и когда в моем родном городе может напасть на меня или моих родных. Мне не нужна ваша помощь в этой войне, ваша светлость. Мне нужен тыл. Остальное я сделаю сам.

Он вдруг усмехнулся, коротко, в бороду.

— Сам, значит. — Он покачал головой. — А вы игрок, господин Воронов. Ладно. Мои условия. Вы получите копию чертежа. Я даю три месяца: в эти три месяца ни одна собака в Грозове не тронет ни вас, ни ваших людей, ни вашу торговлю. Через три месяца вы покажете мне прогресс. Не готовую вещь, конечно, я не ребенок. Будет прогресс, будет и новый срок. — Он положил обе ладони на сукно. — Но также запомните. Полгода назад я похоронил надежду. Мне это далось дорого, ей еще дороже, но мы справились и научились жить дальше. Сегодня вы эту надежду выкопали. Если окажется, что зря, я вам этого не спущу.

— Я понял, ваша светлость. И благодарен вам за доверие, которое пока ничем не заслужил.

— Не благодарите. — Он поднялся, и я следом. — Оправдайте.

Руки он мне не подал…

[Милый. Ты только что пообещал вернуть слепой женщине глаза. Я с тобой до последнего контура, но, пожалуйста, давай мы это потянем.]

В Лавку я вернулся к сумеркам. Зал уже закрыли, наверху, в комнате отдыха, горели лампы и стоял чай, и рассказ мой занял от силы десять минут: сделка заключена, у нас три месяца тишины.

— Мне все это не нравится, — сказала Ася. Она стояла у буфета, скрестив руки. — Не князь, я имею в виду. Морозов. Мы действуем по плану человека, который… который нам враг. Был врагом, по крайней мере. Я даже не знаю, как правильно сказать, и это само по себе плохо. Петя, почему мы ему верим?

— Мы не ему верим. Мы верим доводам из его письма. Которые никак не получится трактовать двояко.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Хорошо, — сказала наконец. — Но если этот план начнет пахнуть ловушкой, я буду требовать остановки. И спорить со мной будет бесполезно.

— Принято.

— Ладно. — Сема подался вперед, и стул под ним пискнул. — Сделка есть. Дальше что?

— Дальше Москов, — вздохнул я.

Тишина вышла короткая, но выразительная.

Москов — вариация Москвы этого мира. Второй по величине город империи. И если Новоград был центром торговли, то Москов был главным политическим руслом, по которому в империю и из империи двигались соглашения, союзы и ультиматумы, по большому счету, во все точки планеты.

Однако этот город не был столицей, в чём заключалось главное отличие. Екатеринград располагался значительно дальше на восток, и туда добираться было гораздо дольше.

С этими мыслями выложил на стол блокнот.

— По информации Морозова, лиарит можно достать только там. И там же вроде как единственное место, где мы с ним сумеем встретиться так, чтобы об этом не узнали Навский, Устюгов и компания.

— Сегодня семнадцатое декабря, — сказала Азалия, прикинув по пальцам. — Девять дней дороги. Если отправиться сейчас, приедешь под самый праздник.

— Значит, Новый год встретим в Москове.

Слово повисело над столом. Варя опустила глаза в блокнот, который машинально придвинула к себе, и принялась выравнивать карандаш по его краю.

— А если наоборот? — спросила Ася. — Сначала чертежи, материалы, а в Москов уже в январе?

— Я об этом думал всю обратную дорогу от князя. Не выходит. — Я раскрыл блокнот на середине, испещренной пометками. — Смотрите. Основные схемы я уже прошел. Вещь собирается вокруг лиарита: он стоит на месте хрусталика, от его свойств пляшет вся оптическая часть, а я этого камня не держал в руках ни разу. Без него любой мой расчет превращается в гадание. Остальные материалы соберу за пару дней, ничего особо редкого в списке нет. И главное. Три месяца звучит щедро, но для такой вещи это очень мало. По первым прикидкам, на одни контуры уйдет не один десяток попыток, прежде чем они лягут идеально, а каждая попытка это часы работы. Каждый день, который мы просидим в ожидании, я потом не верну.

— То есть выбора на самом деле нет, — подытожила Азалия.

— К сожалению, — кивнул я. — Вопрос по сути лишь в том, кто едет со мной.

— Я, — сказали Ася и Сема одновременно.

— Я тоже, — сказала Варя.

— И я, пожалуй, могла бы быть полезной, — начала Азалия. — В Москове превосходные архивы…

— Стоп. — Я поднял ладонь. — Все не поедут. Князь купил нам три месяца тишины, и эти три месяца Лавка должна как можно активнее торговать, а не стоять с замком на двери. Мы и так очень сильно просели за осень. И в зале нужны минимум двое.

— Тогда я остаюсь, — легко сказала Азалия. — Мне, признаться, и уезжать не особо хотелось.

— Ася или Сема должны ехать обязательно, — продолжал я. — Для подстраховки. А лучше оба: дорога дальняя, город чужой.

— Понятно, — ровно сказала Варя. — Двое в зале это Азалия и я. — Она выпрямилась и положила карандаш точно по краю блокнота. — Я остаюсь. Раз надо для дела. На новый год отправь мне письмо, только обязательно…

— Не надо, — сказал я с улыбкой.

— Что не надо?

— Жертвовать собой не надо. По дороге от князя я заехал к Николаю и Ларе. Она согласилась помочь с торговлей. Раз она все равно живет у Николая и ее квартира стоит закрытой, приемов никаких.

Варя смотрела на меня секунды три. Потом отодвинула блокнот и сгребла меня в охапку.

— Ты!.. — Дальше слова у нее кончились, и она просто стиснула меня так, что ребро вежливо напомнило о себе.

[Осторожнее с мастером, милая, он у нас еще не до конца целый!]

— Я еду в Москов! — сообщила Варя куда-то в мое плечо, всем сразу.

— Едешь, — подтвердил я. — Только выпусти меня, дышать хочется.

— Москов, — мечтательно сказал Сема. — Говорят, там пекут калачи размером с колесо.

— Я тут за всем присмотрю, — пообещала Азалия, шаря по карманам, вероятно, в поиске очков. — Все будет в лучшем виде.

«Лад, ты ведь?..»

[Присмотрю за обеими, конечно, не переживай, милый.]

— Собираться начинаем сегодня, выезд завтра с утра, — сказал я. — И, Азалия. На вас с Ларой остается не просто торговля. На вас остается весь дом.

Азалия кивнула, серьезно, без улыбки.

— Справимся.

Сборы заняли весь вечер и утро.

Инструмент я укладывал сам: плоский несессер, походный набор резцов, камертон. Чертеж «Ока» в тубусе с гербовой печатью я завернул в клеенку, поверх в холст и уложил на самое дно: самая ценная бумага на данный момент в этом доме поедет в максимальной безопасности.

Сема таскал вниз ящики и корзины, Варя укладывала теплую одежду, Ася шла следом со списком и вычеркивала.

— Тулупы. Валенки. Печка каретная… Сема, зачем третья корзина?

— Это не мне. Это нам. Девять дней пути, Ась. Люди в дороге едят.

— Давай по честному, ты ведь сам почти все съешь. И хватит уже этого так стесняться, все знают, что ты сейчас за четверых ешь и это никого не смущает.

— Ну… ладно, — Сема смущенно потер затылок. — Но я не буду против поделиться!

— Я знаю.

Хоня проинспектировал каждый ящик, устраиваясь сверху ровно на то время, пока ящик был всем нужен, а к обеду перебрался на прилавок: оставался он на хозяйстве, при Азалии, и, судя по посадке, к обязанностям уже приступил.

Жаров пришел к полудню, по моей записке. Выслушал про внезапную командировку, кивнул.

— Москов, значит. Надолго? — спросил он.

— Как пойдет. Думаю, не меньше месяца. Марк, просьба. Пока нас нет, приглядывай за Азалией и Ларой. Лавка теперь на них двоих.

— Буду заходить почаще. — Он вырвал листок из своей книжки, написал и положил на прилавок. — У лавки дежурят люди МОЛОТа, но если вдруг что-то случится, оставь им мою метку.

— Уже, — кивнул я.

— Ну и нечего волноваться тогда. — Он покосился на Азалию, которая уже перекладывала по-своему книгу учета. — Да, волноваться не стоит… не стоит…

Зашла Лара, посмотреть хозяйство до открытия. По залам она прошла медленно, трогая полки кончиками пальцев, у витрины с особыми вещами остановилась.

— Николай сказал: продавать активно и подороже, а у тебя какие наставления, Петь?

— В целом я не против, — хмыкнул я, — только ничего никому не впаривай.

— Ты за кого меня принимаешь⁈ — наигранно возмутилась она.

Выезжать собрались около часа, в больших четырехместных санях. У порога я задержался последним.

[Езжай, милый. И не смей там работать ночами напролет: Ася мне доложит, даже если ты будешь «забывать» часы.]

— У тебя везде глаза.

[У меня везде родные люди. Это лучше.]

По свежему снегу полозья пошли легко. Грозов проплыл мимо заставы дымами и колокольнями, и дорога застелилась вперед, белая, укатанная.

Полозья шли по накату зимнего тракта, лошадей на станциях меняли без задержек. За первый день мы прошли больше ста километров. Мороз стоял крепкий, но сухой.

Под овчинами, с каретной печкой в ногах, ехалось сносно, а местами и хорошо: Варя дремала у меня на плече, Сема с Асей о чем-то спорили так мирно, что спор угадывался только по редким взмахам Семиных рукавиц.

Я работал. Блокнот держал на коленях, пока хватало света, а на станциях расстилал кальки прямо на столах. Схемы Деннева поддавались туго: мастер писал их для себя, своими условными знаками, и половину обозначений приходилось не читать, а разгадывать.

К третьему дню у меня набрался словарь из сорока двух его значков и первая связная страница расчетов. Без лиарита сильно больше я бы не смог вытянуть, но, раз его не было, можно было по крайней мере попытаться просчитать разные варианты развития событий, чем я и собирался заняться дальше.

[Тридцать девятый значок все-таки не фильтр, милый. Посмотри, как он стоит на четвертом листе: всегда после узла, никогда до.]

— Молодец. Развязка, а не фильтр.

[Мы молодцы.]

Вечера на станциях выходили короткие. Ужинали вместе, потом Ася с Варей садились за карты, на вторую ночь к ним втянули Сему, а на третью меня, оторвав от блокнота в шесть рук. Играли в дурака на желания.

Маячки работали исправно, и Лавка была с нами весь путь: будила Сему на станциях и вела с Варей какие-то свои разговоры, от которых та таинственно замолкала при моем приближении.

— Заговор? — спросил я на третий день.

— Подарки обсуждаем, — честно ответила Варя. — Тебе нельзя.

На третий вечер встали на ночлег в большом селе, на постоялом дворе при тракте. Внизу, в общем зале, было тепло и людно от проезжего и ямщицкого народа, над столами стоял пар от щей.

Нам накрыли в углу. Я ел, не отрываясь от блокнота, прислоненного к кувшину, и в разговор вступал невпопад.

— Петь, тебе капусты? — спросила Варя.

— Нет, это слишком большой шаг… — пробормотал я, спохватившись только через пару секунд. — Прости. Да, можно.

К столу подошли. Шаги я слышал краем уха, но головы не поднял: мало ли кто ходит в общем зале.

— Доброго вечера, господа.

За нашим столом стало очень тихо. Ася замерла с ложкой на весу. Сема медленно, очень медленно положил обе руки на столешницу. Я поднял голову и нахмурился.

Возле нашего стола, с шапкой в руке, стоял Виктор Морозов.

— Добрый вечер, — сказал я и закрыл блокнот. — Вы рано, Виктор Петрович.

— Добрый вечер, Петр Алексеевич, — кивнул он. — Ну, что, готовы к ограблению?