Семейный совет я собрал на следующий день, за ужином, и заготовленную речь мне опять не дали сказать дальше второй фразы.

— Я возвращаюсь к выездной работе. С ноября беру частные заказы…

— Один вы не поедете, — сказал Сема так, что стало ясно: это не начало обсуждения, а его итог.

— Я и не собирался, — улыбнулся я. — Не волнуйся.

Он положил на стол ладони, очень серьезный, ну или пытающийся казаться таковым.

— Я с вами. Инструмент носить, за спиной смотреть. Готовить в дороге, если путь длинный.

— Да куда я без тебя денусь?

— Вот-вот.

— И я собираюсь подать объявление в газету. «Лавка чудес» дает рекламу.

[А что писать будем?]

Писали все вместе, и это было отдельное сражение. Посередине стола лежал лист, вокруг сидело шесть мнений, считая Лавку. Первый залп дала Ася.

— Пишем коротко и по делу. «Артефакты: ремонт, оценка, розыск. Дорого, потому что честно. Кому не нравится: чините сами». Все.

— Ася, это не объявление, это вызов на дуэль, — сказала Варя.

— А чем плохо? Запомнят. И придут: из любопытства.

Сема тем временем сопел над своим листом и наконец огласил:

— «Сломался амулет? Бабушкины часы молчат? Не горюйте, а приходите: почините вещь, попьете чаю, угостим пирогами. „Лавка чудес“ на Тихом канале».

[ВОТ! Вот это правильно! Про тепло правильно, про пироги правильно! Сему слушайте! И добавить, что у нас уютно и что мы никого чужим не оставляем!..]

— Это объявление, а не признание в любви, — простонала Варя.

[А почему не признание⁈ Мы что, стесняемся?]

Азалия, единственная, кто не слышал Лавку, и из-за кого нам приходилось держать рты на замке и не обращаться к ней напрямую, положила поверх свой лист, исписанный музейным почерком:

— Господа, вы упускаете главное. Вот, читайте: «Лавка чудес: артефакты с историей и подтвержденным происхождением. Атрибуция, оценка, консультации хранителя». Солидно. Внушает.

— А это слишком официально и пафосно, — сказала Варя.

Варя забрала карандаш и работала с четырьмя листами разом, я попытался внести профессиональную ноту:

— Друзья, в объявлении должны быть услуги, адрес и… ‐ начал было я.

— Петь, не мешай, — не поднимая головы, сказала Варя. — Ты артефактор отличный, но это реклама. У каждого свое ремесло.

— Но ты ведь понимаешь, что утверждать финальный вариант все равно мне? — хмыкнул я.

Варя подняла на меня взгляд, горящий пламенем вызова.

— То есть если мой вариант тебе не понравится, ты его забракуешь?

— Я скажу тебе, что мне не нравится, и мы подумаем, как это исправить.

— Точно? — она прищурилась, не до конца понятно, что именно уточняя.

— Точно.

— Вы ходите по тонкому льду, Петр Воронов, — проговорила она медленно. — И вас спасает только то, что вы еще не до конца выздоровели.

— Я тебя тоже люблю, моя хорошая.

Итог родился к обеду и не понравился никому настолько равномерно, что был признан идеальным:

«Есть проблема с артефактом? Не знаете, что делать? Приходите в „Лавку чудес“ на Тихом канале: починим, оценим, разыщем и объясним. Вещи с историей, работа с гарантией, чай с пирогами. Осторожно: у нас уютно».

— «Осторожно: у нас уютно» это очень хорошо, — сказала Варя, состроив одобрительную мину.

[Это мы с Семой придумали!]

Объявление ушло почти во все газеты и должно было провисеть минимум неделю. Я не стал жадничать, на фоне ажиотажа вокруг пожара эффект должен был быть наибольшим.

На следующий день утром газеты вышли в тираж, и колокольчик над дверью звякнул буквально через час.

На пороге стоял господин в дорожном пальто, держа саквояж на отлете. Из саквояжа тикало.

— По объявлению, — сказал он, поднимая и показывая газету, что держал второй рукой. — Вот. — Саквояж лег на прилавок, господин отступил на шаг. — Объясните мне, что происходит. Я покупал дорожные часы, а они… показывают какую-то бредятину, честно слово!

Тиканье из саквояжа сбилось, помолчало и продолжило в другом ритме.

[Милый. Это действительно любопытно.]

Я расстегнул саквояж. Первый шаг в войне против Навского и Устюгова был сделан. И может быть не сегодня, не завтра и даже не через месяц, но однажды они очень сильно пожалеют, что решили пойти против меня и моих близких.

* * *

До закрытия оставалось около часа, и я разбирал у прилавка коробку с мелочью на оценку, когда колокольчик сорвался в захлебывающийся звон. В Лавку влетел молодой человек в распахнутом пальто, зацепил плечом стойку с тростями, поймал ее, не глядя, подскочил ко мне и вцепился в прилавок обеими руками.

— Вы Воронов? Умоляю, едемте. Сейчас же. Экипаж у крыльца, я заплачу сколько скажете.

— Куда едемте? — спросила Ася от стеллажа.

— Ко мне. Тут недалеко, за Мельничной заставой. — Он сглотнул и посмотрел на меня. — Едемте, ради всего. Это… это просто не объяснить! Это ужас какой-то, я с ума сойду!

— Успокойтесь и расскажите мне, в чем дело.

Он замотал головой.

— Вы мне не поверите. Пока своими глазами не увидите, не поверите.

[Милый, у него руки ходуном. Что бы там ни было, для него это не шутки.]

Человек был максимально на взводе, и вытягивать из него подробности через силу я не стал.

— Сема, собирайся. Ася, Лавка на тебе.

— Ужин в печи, — отозвался Сема, уже стягивая фартук. — Дойдет сам, только заслонку не трогайте.

— Не трону я твою заслонку, — сказала Ася. — Каждый раз одно и то же. Идите уже.

Я снял с крючка зимнее пальто, и через пять минут мы выезжали с набережной.

В экипаже я попробовал зайти с простого.

— Как вас зовут?

— Вячеслав. — Он сидел, стиснув ладони между колен. — Торговля скобяным и хозяйственным товаром.

— Вы молодо выглядите для владельца бизнеса. Не обижайтесь, это скорее комплимент.

— Дело отцовское, я принял его по наследству, — на упоминании отца он вздрогнул. — Три лабаза, склад у пристани.

— Отец отошел от дел?

— Отец умер. — Вячеслав отвернулся к окну. — От болезни. Четвертый год пошел. Кажется…

— Расскажите, когда это началось, чем бы оно ни было?

— Да сегодня! — воскликнул он. — Я вернулся с работы, хотел еще посмотреть кое-какие бумаги, поднялся в кабинет, открыл… — Он передернул плечами. — Нет, вы мне не поверите. Ни за что не поверите, если не увидите сами.

— Можете поверить мне, я видел куда больше странного, чем вы можете представить.

— Нет-нет-нет! Вы сочтете меня за сумасшедшего!

— Ладно-ладно, — я поднял руки, сдаваясь. — Только не нервничайте еще больше. Мы уже едем к вам, все будет в порядке.

Больше он до самых ворот не сказал ни слова, и я не настаивал: все и так обещало показаться само.

[Что же там такое? Мне уже не терпится посмотреть!]

«Скоро узнаем».

Экипаж встал у кованых ворот, когда небо уже окончательно окрасилось в черный. В середине декабря это, конечно, не означало особо поздний час, но тем не менее.

За воротами открылся двор с палисадником и каменный двухэтажный дом с крыльцом под навесом. По дороге Вячеслав обмолвился про поместье, но от поместья тут было на одно название: добротный купеческий дом, каких на окраинах Грозова десятки.

В доме стояла тишина. Слуг то ли не было, то ли Вячеслав всех распустил. Он пропустил нас вперед еще на крыльце, а в прихожей и вовсе пристроился за спину Семы и выглядывал из-за его руки.

— Наверх, — попросил он придушенно. — Прошу вас. Сами увидите.

По лестнице он поднимался последним, держась за перила. Я шел первым. Наверху показался коридор с ковровой дорожкой и рядом дверей.

— Направо… Теперь прямо, до конца. Вон та дверь, напротив окна. — Он сглотнул. — Откройте. Я не могу.

Я взялся за ручку. Сема без команды встал у меня за плечом, и я толкнул дверь.

За дверью оказался кабинет, обставленный со вкусом и без лишнего шика: шкафы темного дерева и тяжелый стол под зеленой лампой. За столом сидел мужчина и читал какие-то бумаги. На звук двери он поднял голову.

— Добрый вечер, господа. — Он отложил лист и посмотрел на нас с легким удивлением. — Слава, ты не предупреждал, что ждешь гостей. Представь нас, будь любезен.

— Видите? — просипел Вячеслав за нашими спинами. — Видите же?.. скажите, что видите!

Договорить он не смог: издал тонкий звук и осел бы на пол, не подставь Сема ему локоть.

Смотрел я при этом не на него, а на хозяина кабинета. Сходство было такое, что гадать не приходилось: тот же лоб, та же тяжесть подбородка, только морщин больше и виски седые. Отец. Тот самый, умерший четвертый год назад.

В этом мире уже скоро должен был подойти к концу мой второй год, но покойников, читающих деловую переписку, я в нем до сих пор не встречал.

Зато я увидел кое-что другое. Фоновое чувство маны, с третьим рангом ставшее постоянным, а с помощью перстня невероятно точным, тянуло вверх: над потолком кабинета, аккурат над столом, ровным пятном выделялся работающий артефакт.

Я скользнул по «хозяину кабинета» тонким вниманием перстня. Свет лампы ложился на него правильно, воротничок дышал в такт словам. Прекрасная работа: живая картинка в полный рост, посаженная за настоящий стол. Но это очевидно был не человек, а лишь его иллюзия.

«Под потолком прибор, за столом проекция. Отвечает вживую, значит, на том конце сидит человек. И лицо на нем, готов спорить, чужое: прибор одевает его во внешность покойного».

[Переговорный иллюзион, милый. Мы уже находили один, давным-давно, на речном вокзале. Ох, кажется, будто это было в другой жизни. Только над этим поработали: чужую внешность поверх собеседника иллюзионы вроде как рисовать не умели. Какая же мерзкая шутка.]

«Вот и я так думаю».

— Так что же, Слава? — Мужчина за столом сложил руки поверх бумаг. — Кто твои гости?

— Прошу простить за поздний час, — сказал я, пока Вячеслав хватал воздух ртом. — Воронов, страховое дело. Ваш сын заказал опись имущества, вот, обходим дом.

— Опись? — Он нахмурился. — Слава, отчего я узнаю об этом последним? И что ты держишь людей на пороге: вели подать чаю, время позднее, господа с дороги.

Отвечать Вячеслав не был способен, да этого и не требовалось. Я уже услышал все, что хотел: собеседник держал разговор легко, без заминок. На том конце сидел кто-то очень неглупый.

Но разгадывать шутку при шутнике было бы недальновидно.

— А я прошу прощения, вы?

— Я? — он очень натурально сыграл возмущение. — Семен Семенович, отец Вячеслава и хозяин дома. А кто спрашивает? Назовитесь!

Я отступил на полшага, наткнулся спиной на кресло у двери и позволил голосу сорваться:

— Вон! Все вон отсюда, быстро!

Я вытолкал Вячеслава в коридор, Сема шагнул следом, и я прикрыл дверь, не прощаясь.

[Очень убедительно, милый. Я бы поверила.]

Вячеслав трясся у стены.

— Вы… вы видели? Скажите, что видели! Это же он. Это отец! Живой!

— Видел, — шепнул я. — Тихо. Это не ваш отец. Где у вас чердак?

— При чем тут… — Он осекся под моим взглядом и показал дрожащим пальцем в дальний конец коридора. — Там. Люк за карнизом, нужно потянуть за шнур.

Шнур висел за складкой гардины, неприметный, в цвет стены. Потянув, я откинул из потолка лесенку. Наверху, под самой крышей, пахло пылью и холодом. Сема подсадил Вячеслава, забрался сам и пригнулся под стропилами.

Прибор стоял над кабинетом, чуть поднятый над полом и прикрученный к балке струбцинами: ящик мореного дерева с латунными горловинами линз, глядящими вниз. От ящика ощутимо тянуло рабочей маной.

Я повел над крышкой ладонью с перстнем: в родное плетение контуров был врезан посторонний блок. Швы этой врезки царапали восприятие, как заусенцы на полировке. Кустарная работа, хотя и довольно умелая.

— Что это? — прошептал Вячеслав.

— Переговорный иллюзион. — Я присел рядом с прибором. — Редкая вещь, штучная. Работает парой: второй такой же стоит сейчас где-то в городе, и перед ним сидит живой человек. Прибор передает его сюда, в ваш кабинет, а по дороге одевает в чужую внешность. В вашем случае в отцовскую.

Вячеслав слушал, приоткрыв рот. Осознание доходило до него медленно, зато целиком: бледность сошла, а пальцы сжались в кулаки.

— То есть… это розыгрыш? Да я его… да я…

— Тише. — Я придержал его за локоть. — Вдруг услышит. Сейчас мы узнаем, кто это у нас такой веселый.

Чехол, похожий на портсигар, я с некоторых пор возил на выезды в нагрудном кармане. Внутри, на бархатной подкладке, спал мотылек. На моей ладони он ожил, развернул крылья, и жемчужина между ними налилась розовым.

— Красивый, как всегда, — вздохнул Сема.

— И работящий. — Я поднес мотылька к прибору. — Связь живая, след жирный. Возьмет.

Мотылек снялся с ладони, очертил над ящиком круг и вылетел в слуховое окно. Я проводил его взглядом до соседней крыши.

— Так, Вячеслав. Теперь ваша часть работы. Мы уходим, а вы остаетесь. Спуститесь на первый этаж и гремите: посудой, дверями, чем хотите. Наверх не поднимайтесь. Можете ругать нас в голос: сбежали, мол, помощнички, бросили одного. Чем громче и обиднее, тем лучше.

— Зачем это?

— Затем, чтобы человек на том конце сидел на месте и продолжал играть свой спектакль, ожидая, что вы можете вернуться в кабинет.

— А если он… — Вячеслав покосился на люк. — Если он спустится?

— Не спустится. Ему из кабинета ходу нет. — Я показал на струбцины. — Гремите смело. Оборвет связь, и искать его придется куда дольше.

— А вы куда?

— А мы, — я отряхнул колени, — нанесем ответный визит вашему батюшке.

Мотылек ждал нас за воротами, вычерчивая круги под фонарем. Стоило нам выйти, он снялся с места и потянул вдоль улицы, невысоко, вровень с карнизами. На перекрестках он придерживался, присаживался на водосток и ждал, пока мы нагоним.

След вел обратно к городу, но не к центру, а вбок, в сторону товарной станции. Фонари здесь стояли реже, улицы сузились, и шаги Семы отдавались в тишине на весь квартал. Через полчаса хода мотылек свернул в последний раз и завис у подъезда старого жилого дома в четыре этажа: штукатурка в потеках, водосток перекошен, в окнах ни огня.

Дверь подъезда была двустворчатая и заперта изнутри. Я тронул ее ладонью, потом дернул, оценивая: два шпингалета, верхний и нижний, никакой магии. Но время шло к полуночи, и ждать случайного жильца можно было до утра.

Телекинез по сравнению с первым рангом стал сильнее в разы, к тому же перстень давал ему невероятную точность. Я прикрыл глаза, нащупал холодные язычки металла за досками и повел. Нижний шпингалет вышел из гнезда мягко, верхний уперся, поскрипел и сдался. Створка приоткрылась сама.

— А это ничего, что мы так? — вполголоса спросил Сема.

— Это нехорошо, — честно сказал я. — Но человек в этом доме явно поступает куда хуже.

Вторая жизнь вообще активно обогащала меня навыками, которыми первая похвастаться не могла.

Лестница была темная и пахла кошками. Мотылек вел вверх, пролет за пролетом, до самого последнего этажа, и уселся на косяк крайней двери под скошенным потолком: дальше начиналась крыша.

Из-под двери пробивалась полоска света и слышался голос, уверенный и неспешный, только не мужской, а женский.

Я присел к замку.

Замок оказался под стать шпингалетам: простая личинка, ни контура, ни сюрприза. Работать пришлось вслепую, по одному ощущению металла сквозь ману, и с непривычки взмокла спина. Но пара минут, три осторожных поворота язычка, и дверь отошла без звука. Петли, по счастью, здесь смазывать не ленились.

Квартирка за ней была крошечная, в одно помещение: кровать у стены, раковина в углу, за фанерной перегородкой угадывался туалет. В другом углу стоял стол, а на столе размещался он: второй иллюзион, ящик мореного дерева, близнец чердачного, только линзы его глядели не в пол, а на сидящую перед ним девушку.

Девушка сидела к нам спиной, худенькая, в домашней кофте. Голову ее закрывал колпак из латуни и кожи, спускавшийся на глаза, от затылка к ящику тянулся гибкий рукав. Говорила она в полный голос, солидно и неспешно, и от этой солидности в исполнении тонких девичьих плеч меня брал смех.

— … а помощничков своих гони в шею, слышишь? — вещала она размеренным начальственным баском. — Хороши помощнички: чуть что, так бегом с лестницы, только пятки сверкали. И запомни, Слава: дело отцовское разбазаривать не смей. Я ведь все вижу, все…

[Личный экран, милый. Аксессуар к иллюзиону: рисует собеседников прямо перед глазами. Но только живых, неживое он не передает. Комнату она не видела ни разу, а вот вас троих разглядела как на ладони.]

Вот, значит, как. Кабинета она не видела, но отыгрывала чтение бумаг и в целом роль вела, надо признать, отменно. Я пересек комнату в три тихих шага и аккуратно хлопнул ее по плечу.

Она взвилась со стула так, что колпак слетел сам, и завизжала, прижавшись спиной к стене. Где-то за полгорода отсюда, в кабинете за зеленой лампой, солидный седой хозяин дома сейчас должен был точно так же взвиться со своего места и завизжать на весь дом тонким голоском. Я очень надеялся, что Вячеслав это видел, хотя и понимал, что скорее всего это не так.

— Тише, тише. — Я поднял открытые ладони. — Мы не грабители и не стража. Меня зовут Петр Воронов, я артефактор с Тихого канала. А это Сема, мой помощник. Мы пришли от Вячеслава. От человека, для которого вы уже несколько часов играете роль покойного отца. Ничего не хотите сказать нам? Покаяться?

Она смотрела на нас, вжавшись в стену, и грудь ее ходила часто, как после бега. Потом взгляд ее метнулся к двери, оценил Сему, заполнявшего собой весь проем, и погас.

— Вы… вы — Воронов?

— Собственной персоной.

— Он говорил, что вы придете.

— Кто?

— Виктор Морозов.