[Подошли сзади, из-за лесов. Двое стражников уже лежат у поста. Живые: дышат ровно, сердца я слышу. Их оглушили и уложили рядком, даже шапки подобрали. Тихо, милый, очень тихо сработано.]

Я уже шел через мастерскую, на ходу стягивая фартук.

[Четверо. Идут вдоль щитов к пандусу, к воротам склада. У них железо. И канистры, милый. Я слышу, как внутри плещет.]

Канистры. Вот, значит, чем кончается, когда убытки не помогают.

[Я запираюсь. Ворота им не взять, пусть скребутся хоть до…]

— Подожди.

Я вышел в первый зал, темный и пустой, и мысль додумывалась уже на ходу, между дверью мастерской и прилавком. Не пустить означало, что они поскребутся и уйдут.

Останутся двое оглушенных стражников, испорченный замок и попытка, из которой не выйдет ни дела, ни суда. А следующую канистру принесут не сюда. Ее принесут туда, где нет стен Лавки: к дому Лары, к зданию «Черного Льва», да хоть к Фаддею Кузьмичу в его переулок.

Эти четверо снаружи были первым за месяц случаем, когда война сама пришла ко мне в руки, и запереться значило отказаться от боя, отдав врагу инициативу в следующей атаке.

— Родная. Открой им ворота.

Тишина в ответ была такая, что я почти услышал плеск в канистрах сквозь стену.

[Ты просишь меня пустить ОГОНЬ. В МЕНЯ.]

— Я прошу тебя выбрать, где и что у нас сгорит. Сегодня выбираем мы: полупустой склад. Не откроем: завтра будут выбирать они. Их надо взять не у ворот с канистрами. Их надо взять внутри, с огнем. И тогда мы из этого огня раздуем такое пламя, что Навский и Устюгов будут просто вынуждены заткнуться и уткнуть носы в песок, иначе даже их репутация не вытянет.

[Это отвратительная идея, милый… Ладно. Склад. Только склад. К жилым стенам огонь не подойдет, это мое условие, и не проси о большем.]

— Принято. Я бы и не попросил.

[И я делаю это не потому, что согласна, а потому, что ты прав.]

— Знаю, родная. Спасибо.

Снаружи, у пандуса, заскреблось: пробовали замок. Времени оставалось совсем немного, чтобы Лавка могла изобразить тугой, но одолимый запор.

— Пока не пускай их, надо спасти со склада то, что не должно сгореть.

[Минуты три им дам. Больше подозрительно, меньше стыдно: подумают, что у меня замки плохие.]

Я был уже в третьем зале, у смежной со складом стены, надевая на палец перстень. А дальше мы начали то, что можно было назвать «экстренной разгрузкой»

Через проемы из темноты склада поплыло и летело все ценное, что там еще оставалось. Ящики с накопителями шли первыми: их я вел сам, по одному, доводя до пола.

Свертки и короба Лавка швыряла пачками, по пять-семь, воздух в проеме почти гудел от их лета. Сундук с латунной фурнитурой мы взяли вдвоем: она подняла, я развернул в проеме боком, иначе не проходил.

Груз ложился на пол залов без порядка и последовательности, грудами между стеллажами. Не аккуратно, просто быстро. Что-то звякало, что-то катилось, один короб Лавка поймала над самым полом.

[Посуда!.. Уф. Целая.]

Параллельно я сделал еще одно дело: достал из жилетного кармана сигнальный жетон, медный кругляш с рубчатым краем, который Жаров вручил мне после Садовой со словами «на самый крайний случай».

Я сжал его в кулаке до щелчка. Где-то в городе, у Жарова под подушкой или где он его держит, сейчас нагрелся и завибрировал парный.

— Передай Семе с Асей спуститься вниз, только тихо. Варе и Азалии скажи не высовываться, от окон отойти.

Дом проснулся быстро, почти мгновенно и, судя по словам Лавки, без единого лишнего вопроса. Сверху донеслось только Варино «а мы?». В комнате она, правда, отказалась оставаться. Сказала, что подождет на лестнице.

Сема спустился первым, в фартуке поверх рубахи, будто в броне. Ася сбежала следом, собранная, с холодными глазами, и молча встала в углу.

[Склад теперь почти пуст, милый. Все, что было жалко, мы перекидали.]

— Открывай и ворота и закрой дверь в зал.

Замок у пандуса сдался с натужным, очень убедительным скрипом. Лавка сыграла роль отлично.

[Вошли. Четверо. Фонарь притушенный, идут гуськом… Удивились. Старший говорит: «Пусто как. Съехали, что ли». Второй ему: «Нам-то что. Льем и уходим». Голоса нервные, милый. Торопятся.]

«Пусть».

[Разливают. По стеллажам льют, по полу, вонь такая, что я бы чихнула, будь чем. Ужас, на что я подписалась?..]

— Я тут. Я с тобой.

Сема встал у двери, что вела со склада. Ася подобралась в углу второго зала. Я встал с другой стороны. Ребро заныло в предвкушении, хотя целитель, приходивший позавчера, сказал, что всё успешно срослось.

[Подожгли.]

Слово упало, как нож. Я поймал себя на том, что дышу через раз. Сквозь дверь быстро потянуло гарью, вскоре послышался звук, которого я надеялся никогда не слышать: мягкий, растущий гул огня в замкнутом пространстве.

«Запирай их!»

Грохот. Ворота склада захлопнулись. Лавка перестала играть и стала тем, чем была всегда: крепостью. Только теперь осаждающие были заперты не снаружи, а внутри, наедине с делом своих рук, наедине с пламенем.

[Огонь в узде. Стенам больно, но терпимо. Я не позволю пламени разгуляться, но буду поддерживать его горение. А вот этим четверым…]

В дверь ударили, видимо, намереваясь вскрыть. Сначала аккуратно, потом сильнее, чаще, уже махнув рукой на осторожность. Сквозь гул огня прорезался крик: поджигатели ругались в четыре глотки, материли Лавку, нас и своих нанимателей. Кто-то начал бить в ворота чем-то тяжелым, но это было все равно что пытаться выбить плечом кусок стены. Ворота держали удар, не удостаивая ответом.

— Держишь?

[Держу. Огню тесно, и он злится. Ничего: пусть в дыму и пламени поучатся манерам.]

— Когда начнут задыхаться, впусти их в зал. Трупы нам не нужны.

[Можно я их чуть побольше помучаю, буду отводить дым от лиц?]

— Можно.

Спохватившись, Лавка забыла мне напомнить, занятая пожаром, я вставил в глаз монокль. Буквально через стены с ним я, конечно, не мог видеть, но Лавка, поняв, чего я добивался, показала мне как бы проекцию происходящего на складе.

Дым им Лавка отводила от лиц, как и обещала, задыхаться им она не давала. Но все остальное: рыжие отсветы, жар, запертые выходы и собственные канистры под ногами: оставалось при них.

— Хватит, — сказал я через минуту, когда проклятья и угрозы превратились в мольбы. — Выпускай.

[Еще полминутки.]

— Родная.

[Ладно.]

Дверь из склада в зал распахнулась, и они вывалились к нам прямо под ноги: кашляющие, полуслепые от дыма, в саже и разлитой ими же горючке.

Первого Сема принял прямо из дверного проема: взял за плечи, развернул и уложил, аккуратно, как мешок с мукой, правда напоследок припечатав в челюсть с такой силой, что по полу покатились зубы. Тот, похоже, даже не понял, что случилось: только что была дверь и спасение, а вот уже пол и темнота перед глазами.

Второй кинулся было в темноту зала, но тут же был остановлен вспыхнувшим перед носом сине-зеленым пламенем. Когда у него вспыхнули волосы и он в панике заметался по залу, Ася использовала какое-то моментальное колдовство, вероятно, из арсенала гримуара Аглаи, и поджигатель просто выключился, рухнув в пол носом, кажется, расквасив его просто в лепешку. После чего был пнут в бок телекинетическим ударом Лизы, висевшей на стене в первом зале и до сих пор не способной как-либо поучаствовать в наших операциях.

Третий устремился на меня. Но на своей территории, внутри Лавки, с ее поддержкой, я был сильнее даже Аси, и не собирался отказывать себе в удовольствии хоть немного выпустить пар. Телекинез подбросил его вверх, впечатав спиной в потолок, а когда он упал с четырех метров, успев лишь в последний момент выставить руки, чтобы не убиться, я впечатал его лоб в пол с отчетливо слышным стуком и неожиданно приятным внутренним удовлетворением.

Четвертый, видимо, тот, который пытался выбить ворота, выскочил в зал последним, и ему не повезло больше всех. Ему предстояло получить и от Семы, и от Аси, и от меня. Увидев своих товарищей, растянувшихся на полу, он быстро все просчитал и хотел было рвануть обратно в огонь, но Лавка захлопнула дверь у него перед носом.

Вязали их молча. Ася затягивала узлы с почти кровожадной улыбкой.

— Господа поджигатели, — сказал я, когда все четверо были посажены рядком на пол у прилавка и приведены в чувства. — Стражников у поста вы оглушили зря. Поджог — это статья. Поджог с нападением на обитателей дома — это серьезная статья. Поджог с нападением на стражу при исполнении — это уже судьба.

[Жаров подъезжает. Двое верхом впереди, следом наряд. Быстро он.]

— Теперь надо изобразить, что мы активно горим, — сказал я своим. — Убедительно горим.

Дальше был спектакль, и играли мы его честно, до седьмого пота.

Ведра, песок, багры: все было настоящим. Воду черпали из технического туалета, цепочка выстроилась через весь первый зал: я у проема, за мной Сема, дальше Варя с Азалией, слетевшие вниз, едва Лавка сняла запрет.

Азалия таскала ведра в тонких ночных перчатках, которые надевала, вроде как, чтобы лучше впитался нанесенный под них крем: снять их она то ли забыла, то ли не сочла нужным, и зрелище это было по-своему великолепное.

Огонь на складе отступал ровно с той скоростью, с какой его могли бы давить люди без спецоборудования, и Лавка дирижировала его отступлением так, что комар носа не подточил бы.

Где-то в середине процесса к нам пристроились оба очнувшихся стражника: с гудящими головами, злые на весь свет и на себя в особенности, они работали за четверых, отрабатывая свой позор.

К тому моменту, когда пламя умерло, я был в саже по брови, ладони горели от ведерных дужек, и усталость в теле была самая неподдельная: руки у меня тряслись уже без всякой игры.

Жаров вошел в зал, оглядел четверых связанных, груды спасенного добра, дымящийся проем склада и нас.

— Все живы?

— Живы-живы, — кивнул я. — И со всем уже закончили, но все равно спасибо, что явился так быстро.

Он достал из кармана и подкинул на ладони парный моему жетону кругляш. — Я, когда говорил про крайний случай, надеялся, что он никогда не наступит. А вон как вышло. Но вы молодцы, что взяли их на месте. — Он присел на корточки перед четверкой, и голос у него стал до угрожающего вкрадчивый. — Ну что, орлы. Поджог, нападение на стражу при исполнении. Кто первый начнет рассказывать, тому я лично… нет, обещать не буду. Но запомню.

Орлы начали тут же рассказывать все четверо разом, перебивая и топя друг друга. Жаров слушал этот хор с широкой улыбкой, и я, ловя обрывки рассказа, тоже довольно ухмылялся, уже предвкушая последствия.

Тем временем начало светать. Я вышел на крыльцо: пахло гарью, мокрой золой и почему-то свежим хлебом: Сема, пережив ночь, первым делом затопил печь, видимо, чтобы успокоиться.

У угла здания поил чаем двух смущенных стражников. В небо из ворот еще валил пар, видимый даже из-за угла, стоило посмотреть вверх. Я знал, что частично это была инсценировка от Лавки, чтобы все выглядело более театрально, но также прекрасно понимал, что пожар в ее стенах никак не мог обойтись для нее без последствий.

[Милый.]

— Да, родная.

[Мы хорошо горим?]

— Мы прекрасно горим, — согласился я, стирая сажу со стекол очков. — Лучший пожар, какой я видел.

Утро мы встретили черные, как трубочисты, но настроение в доме было до странного не траурное.

Разбирали ночную переброску всем составом. Залы номер два и три были завалены товарами, и раскопки шли с перекличкой:

— Нашел ящик с самоварными накопителями! Целый!

— А у меня три банки глазури… две банки глазури.

— Помянем, — прогудел Сема. — Хорошая была глазурь. Лимонная.

Потери подсчитали к полудню: впопыхах мы с Лавкой уничтожили где-то процентов пятнадцать-двадцать товаров общей стоимостью тысяч на тридцать. Плюс сгоревший склад, где не оставалось ничего особо ценного, но из-за объема мы потеряли еще около сорока тысяч.

Итого семьдесят тысяч, которые я сам слил в трубу ради громких заголовков.

Спасенное добро расставляли по полкам залов, и полки на глазах переполнялись: товар кое-где даже вставал вторым рядом. Варя, неделю назад выстроившая залы «по-выставочному», ходила между этим изобилием со страдальческим лицом.

— Ладушка, а склад ты скоро сможешь восстановить?..

[Не скоро, милая. Мне его заново почти что растить: стены прогорели, я их закрыла и буду перестраивать. Двери туда закрою и пока не буду открывать. Засыпать, как во время расширения, не буду, но мне понадобится около недели.]

Так мы и зажили: Лавка, набитая, как сундук перед переездом, закрытые двери склада, за которыми день и ночь шла тихая невидимая стройка, и странное, непривычное чувство, что самое худшее уже случилось.

Следствие тем временем шло со скоростью, которой я от казенной машины не ожидал. Жаров явно постарался.

Четверо запели еще до полудня первого дня: нападение на стражу, повисшее на них сверх заказа, развязало языки лучше любых уговоров, и своя шкура оказалась дороже шкуры заказчика.

Ниточка от них потянулась к некоему Хмелеву. Того взяли на третий день, на вокзале, с билетом до столицы. Жаров рассказывал мне об этом за чаем.

— Хмелев — явно человек Навского. Это знают все, кто хоть немного вертится в той среде. Но этого, к сожалению, нет ни в одной бумаге: жалованья он от Навского не получает, в штате не числится, поручений письменных не имеет, и в целом никаких контактов между ними официально нет. На допросе молчит, как рыба об лед. Сядет он один в итоге.

— А Навский? — спросил я.

— А Навский в столице. — Жаров пожал плечами. — Против него ничего нет.

Однако, это не значило, что для парочки глав Граней всё снова собиралось пройти без последствий. Газеты занялись всем остальным, и с аппетитом.

«Ночной поджог на Тихом канале». «Нападение на стражей порядка». «Злоумышленники схвачены на месте преступления». Благодаря связям, моим и Николая, про нас писали сочувственно и с подробностями, часто наполовину выдуманными.

Я, если верить одному листку, тушил пожар «голыми руками, презрев опасность», а Сема и вовсе «вынес из огня семерых». Сема вырезал заметку и убрал в нагрудный карман: спорить с прессой он не собирался. Про Хмелева писали много и в том числе про его столичные связи: туманно и со вкусом.

Но в данном случае я лишь поддерживал такие преувеличения и, собственно, сам их активно плодил. То, что я не собирался опускаться до уровня Навского и Устюгова, не означало, что я был ангелом.

Лара, заглянувшая с корзиной винограда «пострадавшим от злодейства», доложила и салонную сводку: в гостиных Грозова историю не без ее участия пересказывали в нашу пользу, с вариациями от героических до слезливых. И всякий, кто недавно крутил носом на «лавочника», теперь припоминал, что всегда был о нем высокого мнения.

Город развернулся к нам за одну неделю. У лавки, месяц простоявшей в осадной тишине, снова стало людно: шли смотреть на дом, который не смогли сжечь, шли сочувствовать, шли просто поглазеть, а поглазев, что-нибудь покупали. Стройка вокруг присмирела: заказчику лесов и щитов стало не до фортификации, и даже грохот по утрам сделался жиже.

И только одно имя не прозвучало нигде. Ни в показаниях четверых, ни в бумагах Хмелева, ни в газетных намеках, ни в салонных пересудах, которые доносила Лара.

Устюгова не было. Нигде, ни следа, ни тени: человек, начавший эту войну в ночь после ужина, прошел через нее, не коснувшись ни одной бумаги.

— Заметь, — сказал я Лавке, откладывая последнюю газету. — Навского город вычислил по одному Хмелеву. А второго как не было.

[Второй и страшнее, милый.]

— Да уж.

* * *

Через день после ареста Хмелева у лавки сменилась охрана. Вместо двух стражников заступили двое из МОЛОТа: боевые артефакторы, немногословные, с тяжелыми кобурами и в таких же, как у Марка, куртках, и по тому, как они с первого дня расположились, было ясно, что Жаров очень постарался, выбивая их на пост у Лавки.

— Постоят у вас до весны, — сказал Жаров. — Не спорь, Петр. Мне так спокойнее, и тебе работать.

Я не спорил. Мне действительно было пора работать, и об этом предстоял разговор. Его я начал ночью, с той, с кого начинались все мои решения.

Мы сидели вдвоем в мастерской. Считали вслух, не торопясь, и выходило все довольно печально.

— Смотри, что получается, родная. Осада спала, торговля оживает. Но даже к зиме мы не вернемся к прежним оборотам. После пожара они скорее всего залягут на дно на какое-то время и перестанут предпринимать новые шаги, но старые никуда не делись. И этого очевидно мало.

[Мало для открытия якоря.]

— Точно. В нынешнем темпе мы не успеем накопить на следующее большое расширение. Торговля кормит дом и кормит хорошо, но для тебя этого недостаточно.

[И что ты намерен делать?]

— Придется зарабатывать деньги и другой работой. Варю и Азалию уволили, к тому же я бы в любом случае не согласился бы отпускать их из лавки надолго, так что с клиентами есть, кому общаться. А значит я смогу зарабатывать деньги и другой работой. Выездной, как раньше. Частные заказы, сложные случаи.

[Я помню, чем кончился прошлый твой выезд без меня. Сломанным ребром он кончился.]

— У дверей стоят двое с казенными перстнями, дом полон народу, и я буду брать с собой Асю или Сему, а то и обоих сразу. С таким прикрытием даже маг шестого ранга не сможет со мной быстро справиться.

Она помолчала. Свет в мастерской качнулся: раз, другой, как дыхание.

[Хорошо. Но у меня условия. Часы не снимаешь никогда. Маршруты мне заранее. Первые заказы в черте города. И Сему всегда с собой. Ася, конечно, колдунья, но Сема сможет в случае чего просто закинуть тебя на плечо и сбежать, а она — нет.]

— Договорились, — улыбнулся я.

[Не улыбайся мне тут!]

— И не думал. Кстати, раз уж мы стали широко известны благодаря пожару и газетам, я подумывал немного сменить формат.

[В каком смысле?]

— Ну до сих пор все наши частные заказы были скорее спонтанными одолжениями. К нам приходили знакомые или от знакомых, и спрашивали, не поможем ли мы с тем или иным делом. Это, конечно, было тоже неплохо, но если я собираюсь заняться этим всерьез, нужен более систематический подход.

[Хочешь открыть артефактно-детективное агентство?]

— Это был бы перебор, — хмыкнул я, — Но как минимум можно начать с подачи объявления в те же газеты.

[Думаешь, это сработает?]

Я улыбнулся.

— Думаю, что ты не просто так не Лавка Артефактов, а Лавка Чудес.