Утро вышло такое, что в него захотелось переехать насовсем.

На кухне было не протолкнуться в самом буквальном смысле: три на четыре метра, и в них Сема у печи, Ася с чайником, Варя с кофейником и я, зашедший, как выяснилось, зря. Меня развернули в столовую с формулировкой «раненым у печи не место».

— Мне три недели это слушать?

— Две с половиной, — уточнила Ася. — Иди-иди.

Сема никого к сковородам не подпускал, оборону держал локтями и спиной, и пахло из-за его обороны так, что сама собой начинала вырабатываться слюна. С грядок он заранее принес корзину зелени и редиску, а уже под самую готовку набрал других овощей.

Азалия вышла к столу последней, прекрасная даже в утреннем беспорядке, оглядела толчею и заняла место с немного даже забавной с учетом того, сколько она у нас уже жила, неловкостью. Кофе Варя налила ей первой: у них это было уже отработано.

Жаров пришел к самому столу: по делу, но дело уместилось в три фразы. После инцидента с попыткой похищения Вари пост у лавки выставлен, двое стражников, смена в полночь. Дальше он был усажен на лучшее место и завален едой.

— У вас всегда так? — спросил он, обозревая стол.

— Это Сема еще сдерживается, — сказала Варя.

— Я не сдерживаюсь, я соизмеряю, — отозвался Сема от печи и поставил на стол кастрюлю, которую следовало бы соизмерить с ротой.

Жаров ел именно так, как человек, у которого дома никто не готовит: молча, сосредоточенно и с накопившейся благодарностью.

— Я к вам с постом еще зайду, — пообещал он между делом. — Проверить.

За столом было тесно: локоть к локтю, и передай масло, и куда ты столько кладешь, и Семин голос поверх всех. Я смотрел на это и ел, и слушал, и думал, что тесно — это неправильное слово. Полно. Вот правильное.

[Полный дом, милый.]

Голос у Лавки был теплее печки, и она, очевидно, думала о том же, о чем думал я.

[Я об этом мечтала знаешь сколько? Все спальни заняты. Все стулья заняты. Кухня не справляется!]

— Кухня справляется! — возмутился Сема, которому она, очевидно, сказала то же самое.

— С чем справляется? — не понял Жаров.

— Со всем, — хором ответили Ася и Варя.

Ася поставила чашку, оглядела стол, всех нас в тесноте и сказала то, что, наверное, вертелось у каждого:

— Смешно выходит. Получается, в чем-то спасибо господам столичным: без них Варя бы еще год стеснялась переехать.

— Это Петя виноват, что меня так долго не звал! — начала Варя, покраснела и уткнулась в кофе.

Смеялись все, кроме меня: мне было нельзя. Я улыбался с закрытым ртом и берег ребро, и Жаров, глядя на меня, зачем-то делал то же самое.

* * *

Стройка началась на рассвете, вся сразу, как по команде. Собственно, скорее всего по команде она и началась.

Я проснулся от грохота: на выкупленных домах, на всех разом, вставали леса. К полудню улицу с двух сторон перегородили щитами с надписью «Проход закрыт, ведутся работы», у третьего подхода развезли телегами грязь, и лавка оказалась внутри кольца оцепления. Вот зачем скупали улицу. Чтобы не появилось возмущений у владельцев.

Рабочие были обычные, из артелей: им платили, они стучали. Один, помоложе, каждое утро здоровался со мной через щит, воровато оглянувшись на десятника. Злиться на них было не за что, и мстить не за что, так что я запретил себе и остальным даже это маленькое удовольствие.

Клиентов стало можно считать по пальцам. Прорвавшийся к нам в среду господин отряхивал брюки от известки и высказывался минут пять, не повторяясь:

— Это не улица, это фортификация! Щиты! Обход в три квартала! Там доски через грязь, и по доскам очередь, потому что доска одна! Я к вам, Петр Алексеевич, как в крепость прорывался!

— Осадное положение, оно самое, — подтвердил я. — Чаю?

— Чаю, — сдался он.

Купил он в итоге на двести рублей, а высказался на всю тысячу.

Тонкую работу пришлось перенести на ночь: с рассвета до темноты дом дрожал от ударов, и держать резец ровно было невозможно, даже несмотря на то что Лавка частично глушила грохот и вибрации. Но ночь есть ночь: я стал спать в лучшем случае по пять часов в сутки, да и то по частям.

В середине октября я сел считать убытки.

[Выручка четверть от сентябрьской, милый. Постоянные еще ходят, но случайных нет совсем. Запасов и денег хватит до зимы. Дальше…]

— Дальше придется просто распродавать товары по дешевке, лишь бы был оборот.

[Я не хочу распродажу. Мы столько эти товары собирали!.. ]

— Я тоже не хочу. Значит, до распродажи надо успеть что-то поменять.

Самое паршивое в этой арифметике было не в цифрах. В прежних моих войнах я знал, куда бить в ответ: Виктора, Савельева. А эти двое уехали в столицу сразу после ужина, и с тех пор меня били исключительно их руки: наемные, купленные, подставные.

Рук было много, хозяева далеко. А вся моя сила была здесь, в этом городе.

[Мы обороняемся, милый.]

— Я так не привык. И привыкать не собираюсь.

[У тебя уже есть мысль ? ]

— Есть. Сырая. Дозреет, скажу тебе первой.

[Уж пожалуйста.]

Но прежде чем я что-либо решил, привалило еще плохих новостей.

Варя вернулась с работы в четверг, раньше времени, и по ее лицу я все понял еще до первого слова.

— Меня сократили. — Она положила на прилавок папку со своими эскизами. — За неделю у Щербатова отозвали три контракта. Торговый дом, ювелиры и мебельные. Все три заказчика извинялись. У всех троих «изменились обстоятельства». Щербатов вызвал меня первой, потому что все уже понимают, из-за кого это, хотя никто не говорит вслух. Щербаков тоже извинялся. Чуть не плакал.

— А ты?

— А я его утешала. — Она усмехнулась криво. — Смешно. Меня увольняют, я же и утешаю.

Вечером того же дня с теми же новостями пришла Азалия: у музея внезапно кончились попечительские деньги на ее зал, выставку свернули, хранителя-консультанта поблагодарили за труды в выражениях, к которым не подкопаешься.

— Формулировка безупречная, — сказала Ася с холодным восхищением, изучая официальную бумагу. — «В связи с изменением концепции экспозиционной политики». Я бы сама лучше не написала. Чувствуется рука.

А в субботу приехал Николай. И первое, что я увидел в окно: он вышел из экипажа не один. С ним были двое сопровождающих, спокойных и незаметных, встали у дверей снаружи, рядом со стражниками от Жарова.

— Охрана, — сказал он, перехватив мой взгляд, и поставил на прилавок ящик вина. — Не смотри так. Им, кстати, выносить ничего не надо, не положено на службе. И да, я теперь езжу с охраной. А это, кстати, вам, за счет тех, кто пытался меня нагнуть.

Гнули его всерьез. Двум его виноторговцам перекрыли поставки, арендодателю «Черного льва» сделали предложение о продаже здания, щедрое: от таких не отказываются.

— И что арендодатель?

— Отказался. — Николай усмехнулся. — Потому что за час до их визита здание купил я. Не планировал, но пришлось: недвижимость нынче дорожает, ты заметил?

Он рассказывал легко, со вкусом, но я видел то, что под легкостью: усталость и настороженность человека, который держит удар не первую неделю. Он не был беззаботен. Он именно держался, всерьез, с расчетом каждого шага. Но держался так, что глядя на него, распрямлялись остальные.

— Тяжело? — спросил я прямо.

— Тяжело, — так же прямо ответил он. — У них связи, каких я не видел. Но, Петр, все будет в порядке. Обо мне тебе волноваться точно не стоит. Так что береги Варю.

— Конечно. Как там Лара, кстати? Мы с этим всем совершенно забыли про нее.

— Она переехала ко мне после того как Варю чуть не украли. В ее квартире сейчас пусто.

— Даже не знаю, стоит ли тебя с этим поздравлять, — вздохнул я.

Он разлил вино по бокалам, себе на палец, мне на два.

— Совет хочешь? Ты, как и я, не сможешь ударить в ответ, к сожалению. Но в твоих силах сделать так, чтобы работать против тебя стало слишком громко и дорого, чтобы самими атаками на тебя они начали вредить самим себе. Это не самый приятный и лучший выход из ситуации, но, по сути, единственный, на какой мы сейчас способны.

Я повертел бокал.

— Это я, пожалуй, сумею устроить. Нужна только возможность.

— Устрой, иначе придется и дальше терпеть.

Терпеть я больше не собирался. Потому что по мне самому больше не били. Били по всем, кто рядом: по Варе, по ее месту, по Азалиному музею, по Николаевой конторе. Стены Лавки они пробить не могли, и потому били всюду, куда стены не доставали.

А через два дня я увидел, как из этого пепла растет трава.

Началось с того, что Варя вышла в торговые залы с блокнотом. Ходила она по ним час, агентским шагом, что-то меряя швейным метром, и к обеду на прилавке лежали три листа эскизов.

— Вот. Свет отсюда и отсюда, товар группами, а не рядами. Витрина у входа: не «что есть», а «что мы умеем». У вас лавка стоит как склад, а должна стоять как выставка. Простите. Наболело.

[Как склад⁈ Милая моя, да у меня каждая полка…]

— Ладушка, у тебя каждая полка чудо, — согласилась Варя. — Просто чудо надо уметь показать.

Лавка обиделась минуты на полторы. Потом полка у окна, скрипнув, сама начала потихоньку переползать на ладонь влево, точно по Вариному эскизу. Процесс этот был не быстрый, но в моменте мы вроде как никуда не торопились.

[Так?]

— Так. А теперь витрину… да! Ладушка, да ты лучший монтажник, с которым я работала!

[Я знаю. Двигай дальше свой карандаш, милая, я вошла во вкус.]

Дело пошло: Варя чертила, Лавка двигала, и к вечеру зал номер один было не узнать. Товар встал группами не по полкам, а будто пятнами: дорожное к дорожному, домашнее к домашнему, и хотя изначально я был настроен, признаться, довольно скептически, оценил нововведение, внесшее некую естественность в строгое распределение полок.

Азалия тем временем взялась за дело с другой стороны: музейной. Она прошла вдоль товара с лупой, медленно, полка за полкой, и возле некоторых товаров останавливалась со словами вроде:

— Петр, а вы знаете, что это мастерская братьев Стуловых? Клеймо на внутренней кромке, полустертое. Их работ после пожара тридцать девятого года осталось десятка два. Это большая редкость, на самом деле, ценители, если узнают, заплатят раз в пять-шесть от рыночной цены, что у вас тут указана.

— Я все-таки артефактами торгую, а не реликвиями, — попытался я поначалу спорить.

— Вещи с историей нельзя продавать просто как вещи! — наставительно произнесла Азалия. — История делает ценность не меньше, чем широкий функционал и высокое качество. Я ведь не предлагаю на все товары ценники переделывать, приплюсовывая за каждый малейший интересный факт. Просто выделите отдельный стеллаж или витрину под самое уникальное, уверена, она будет пользоваться большим спросом. И это никакой не обман, если вы хотели заявить это, я честно говорю, если вещь обычная, то обычная.

Подумав, я не стал отказываться. В этом была очевидная логика. К тому же, раз уж Азалия больше не работала в музее, ее можно было сделать консультантом лавки по особым артефактам, чтобы клиенты не возмущались и не спрашивали о том, почему некоторые товары в разы дороже, чем по идее должны быть.

Через час на прилавке скопилось уже около десятка «особых» товаров, к концу дня их было уже около сорока.

— Вот эти пластины резал одноглазый Мирон, я его руку знаю по трем музейным вещам. Шесть тысяч рублей минимум, и я еще спрошу у коллег… — Она осеклась. — У бывших коллег.

— У коллег, — сказал я. — Музей вас уволил, да, но, уверен, лично вы заручились за месяцы работы там такой поддержкой, что вам любой поможет с любым вопросом, несмотря ни на какие увольнения.

Она посмотрела на меня поверх лупы и впервые за день широко улыбнулась.

К ночи у них с Варей был готов план на все три зала и, раз уж клиентов было раз-два и обчелся, никто не был против заняться небольшой перестановкой. Правда, на стыке двух планов они неожиданно сцепились.

— Историю вещи надо давать крупно, это же главное!

— Крупный ярлык убивает витрину. Нужно писать мелко и только самое важное.

— Мелко никто не прочтет!

— К ярлыку наклонятся. К вещи, которая того стоит, всегда наклоняются.

Карандаш переходил из рук в руки над планом, как знамя. Сема принес им обеим по куску пирога, оценил накал, поставил тарелки на дальний край прилавка и отступил, не встревая. Это был человек, который прожил в этом доме достаточно, чтобы отличать ссору от работы.

В итоге сошлись на том, что ярлыки будут небольшими, не слишком отличающимися от обычных, но к любой «особой» вещи должна будет прилагаться специальная брошюрка с полным описанием.

Первый ярлык нового образца Азалия выписала для шкатулки Стуловых, и Сема прочел его вслух, с чувством, как афишу:

— «Мастерская братьев Стуловых, до пожара тридцать девятого года. Сохранившихся работ: около двадцати».

[ И правда звучит сразу дороже .]

Я слушал их и тоже благоразумно помалкивал. В любом случае, к сожалению, ни одно из этих новшеств не могло бы восстановить нам прежний поток клиентов, но то, что девочки были при деле после потери работы, определенно меня радовало.

* * *

Про людей, которые ходили по кварталу с расспросами, мне рассказал постоянный клиент: между делом, выбирая грелку для теплицы.

— Занятные типы, Петр Алексеевич. Ходят по старикам и расспрашивают про ваш дом: кто строил, что тут было раньше, не случалось ли чего странного. И платят за разговоры, даже за пустые. Дед Прохор с ними два часа беседовал, на три тысячи наговорил. Хотел бы и я подзаработать, да мне рассказать нечего, я тут не так много знаю, да и что можно сказать о вашей лавке еще более невероятного кроме того, что она расширяется и перестраивается сама собой?

[Милый. Они рыщут по моему прошлому. Мне это не нравится. Мне это очень не нравится.]

— Пусть рыщут, — сказал я, когда клиент ушёл. — Что они найдут? Единственный человек помимо нас, кто знает о тебе правду — это Покровитель. Но я очень сильно сомневаюсь, что Навский или Устюгов смогут до него добраться. А в остальном… Что дом волшебный? Это и так всем известно. Что строил Апостофин? Это в архиве лежит, бери и читай. А тебя саму, родная, по архивам не найти.

И действительно, через полторы недели расспросы стихли сами: копатели уперлись в общеизвестное и уехали. Лавка выдохнула.

* * *

Наверх, в обсерваторию, я поднялся за тишиной, а нашел Сему.

Он сидел в темноте, в кресле у телескопа, и на звук моих шагов не обернулся: узнал по походке. Над стеклянной крышей стояло чистое, вымытое ночным холодом октября небо, и стройка, щиты и вся осада остались где-то не здесь: ниже уровня звезд.

— Не спится? — спросил я, устраиваясь во втором кресле.

— Не спится. — Он помолчал. — Петр Алексеевич, я все про тот вечер думаю. Когда Варю чуть не похитили.

— Сема…

— Нет, вы послушайте. Меня так просто развели той запиской, я едва не поверил. Если бы Хозяюшка не крикнула, Варю, возможно, действительно бы забрали. Понимаете?

Видно было: он носил это в себе и никак не мог отпустить.

— Понимаю, — сказал я. — Теперь послушай меня. Они подготовились и продумали все: экипаж, дурман, жилеты, глушилку, мальчишку с запиской. Одного они продумать не смогли: что рядом с ней окажешься ты. Понимаешь? Даже если бы ты не успел, это была бы не твоя вина. Но ты успел. Успел и отбил Варю. Не помню, сколько раз я говорил тебе спасибо, но скажу еще раз: Спасибо тебе за это огромное.

Сема молчал, глядя в небо.

— А если в следующий раз не успею и что-нибудь случится с Азалией? Или Асей?

— Ну, Ася сама с кем хочешь случится. К тому же мы теперь все вместе. Ездим везде минимум вдвоем и только днем. У дверей строит охрана. Лада на чеку. Да, это не самое комфортное, что можно придумать, но ничего подобного уже не повторится.

— А если что-нибудь другое?

— Мы будем готовы. И на этот раз используем появление тех, кого пошлет та парочка, против них самих. Николай дал мне хороший совет. И я собираюсь им воспользоваться. Так что прекращай себя мучить.

— Хорошо, Петр Алексеевич, — улыбнулся Сема. — Я постараюсь. Спасибо, мне полегчало.

Мы посидели молча. Небо над крышей медленно поворачивалось. Сема, поерзав, придвинулся к телескопу.

— А вон та, красноватая, это что?

— Планета. Соседняя. Хочешь, наведу?

Я навел, и минут десять было слышно только, как он дышит у окуляра.

— Ничего себе, — сказал он наконец. — Здоровая. И висит же. Мамке, кстати, напишу: не поверит, что я планету другую видел. Она у меня считает, небось, что выше колокольни смотреть нечего.

— Напиши. И про теплицу напиши, про которую ты меня спросить хочешь и все никак не решаешься.

Сема оторвался от окуляра.

— Хозяюшка выдала?

— Она та еще сплетница.

[ Эй! ]

— Так что, можно теплицу? Я хотел под всякие травки для специй, специальную такую, высокую. Если что, я пойму, конечно, сейчас с продажами тяжело должно быть.

— Напиши мне сколько будет все стоить с доставкой и семенами, какие ты хочешь, я подумаю.

— Спасибо, Петр Алексеевич! — только в такие моменты я вспоминал, что в девятнадцать лет он, по большому счету, еще был ребенком, пусть уже и наполовину взрослым.

— Не за что, — улыбнулся я, позволив себе снять маску двадцати четырех лет.

* * *

Ночь на двадцать третье октября была у меня рабочей, как и всегда. Я сидел в мастерской над чужим ожерельем: тонкая протяжка, работа для тихих часов. Ребро напоминало о себе уже вполголоса, стройка за окнами спала, и во всем квартале не было других звуков, кроме моего резца и ветра в лесах соседних зданий. До рассвета оставалось часа четыре, когда Лавка сказала серьезным голосом произнесла:

[Милый. Стражников у дверей вырубили четверо неизвестных .]

— Рассказывай подробности, — тут же подобрался я. — Настало время сделать эту войну настолько громкой, насколько это только возможно.