Четверо. У переднего в кулаке короткая дубинка с налитым концом, у второго под курткой фонила глушилка. Это явно был их козырь, но я о нем уже знал.

Отвечать я не стал: берег дыхание. Щит поставил раньше, чем он договорил, потом бросил вспышку под ноги передним, а подсечку телекинезом послал назад, веером по щиколоткам.

Дубинка свистнула мимо виска: щит смазал переднему замах. Сзади охнули и загремели: двое, судя по звуку, легли, но начали быстро подниматься. Глушилка сожрала ману на один удар сердца, потом перстень вернул мне контроль. Казенный образец на казенные контуры и был рассчитан. А потом перстень продавил ее, как каблук продавливает лед на луже.

Дальше все было очень быстро и очень некрасиво. Я рванул в разрыв между передними, и почти проскочил, но «почти» в таких делах не считалось: дубинка достала меня поперек ребер, а кулак приложился к скуле.

Мир мигнул. Я не упал: удержался о стену, оттолкнулся, выправился и побежал, по иронии, прямо туда, где была расставлена изначально ловушка.

Проулок закачался. Дыхания хватило на десять шагов, дальше я бежал уже без него, дышал коротко, самым верхом легких, потому что глубже не получалось.

Бежать было невозможно, но и не бежать было нельзя. При этом что-то в правом боку что-то сместилось и резало на каждом вдохе, ноги вязли, проулок не кончался.

Сзади топотали, я не позволял себе тратить силы на то, чтобы оборачиваться. Я вывалился на Скобяную, в фонари и вечернюю толпу у трактира, пробежал еще десяток шагов по инерции и встал, держась за афишную тумбу.

Вот тут боль меня и догнала. Вся разом.

— Сударь, вам дурно? — спросили сбоку.

— Споткнулся, — сказал я.

Мне не поверили, но и не пристали.

[Милый! Сема уже бежит! ]

— Немного поздно, — выговорил я, наконец, позволив себе обернуться и не обнаружив никого. — Они сбежали, как только я добрался до людного места. Пускай попытается их догнать, но это явно было не просто хулиганье.

[ Он сказал, что проверит улицы и проулок и, если ничего не найдет, то сразу к тебе. ]

— Давайте…

[ Ты выдержишь? ]

— Я не маленький мальчик, потерплю, не переживай.

Вскоре меня нашел Сема, так никого и не поймавший, опирающегося о все ту же афишу, и помог добраться до Лавки. Сама Лада всю дорогу говорила со мной. Про ужин, который стынет без меня. Про ставню на третьем этаже, которую слишком активно расшатывает ветер. Что угодно, лишь бы я отвечал. И я отвечал, через слово, но отвечал. Потому что ей это было нужно больше, чем мне.

[Вот и дом, милый. Вот и приехали. Я тут.]

Внутрь я вошел на своих ногах, и лучше бы, наверное, не входил: в глазах своих, уже, разумеется, ждавших меня зале, я увидел себя со стороны очень четко.

Заплывающий глаз, кровь из рассеченной брови. Руку я прижимал к боку. Бывало, конечно, куда хуже, совсем недавно Сема едва не умер как минимум, но это было совершенно другое дело и это понимали. Нападение было совершенно другим делом.

Первой отмерла Ася.

— Сема, за целителем. Квартальная лечебница, скажешь, что перелом. Варя, воду и полотенца. Азалия, аптечка. Ты: сесть. Сюда.

Меня усадили и раздели до пояса. Бок уже цвел: широкая багровая полоса поперек ребер. Варя рвала полотенце на ленты и на бок старалась не смотреть, но у нее не получалось, она смотрела и белела.

— Кто в итоге? — очень тихо спросил Сема от двери.

— Четверо. Наемные. Не самые сильные ребята, но явно были готовы ко встрече с магом, взяли глушилку маны. Благо, недооценили меня, иначе черт знает, чем бы все закончилось.

— Это очень интересно, — оборвала Ася, — но, Сема, целитель!

— Да!

Добежал он, по-моему, быстрее, чем доехал бы извозчик, и вернулся с целителем едва ли не на руках. Целитель из квартальной лечебницы, немолодой и невозмутимый, прощупал бок, посветил артефактной пластиной и вынес вердикт:

— Перелом ребра. Чистый, без осколков, скажите спасибо. Где-то наполовину сращу сейчас, остальное доделает время: недели три. Тяжелого не поднимать. Не смеяться.

— Не смеяться? — переспросила Варя.

— Ну, тут насколько получится, — пояснил целитель с усмешкой и защелкнул саквояж.

Проводив его, мы остались в зале впятером, не считая Лавки.

— Значит, так, — сказал я. — С этого дня поодиночке по вечерам не ходит никто. Девушек провожает Сема, меня провожает Ася, либо наоборот, кто сумеет.

Возражений не было. Было понимающее молчание.

* * *

Жаров приехал наутро, сам. Выслушал все дважды, записал приметы четверых и отдельно, подробно, глушилки.

— Казенный образец. — Он потер переносицу. — По идее зацепка должна быть неплохой, но их списывают со складов не первый год. Сложно сказать, кто и где ее получил без каких-либо иных примет.

— А заказчик сидит в столице и пьет кофе, — сказала подошедшая Ася со злостью.

Жаров лишь пожал плечами. Связать эти все ситуации с Навским и Устюговым было невозможно, они уже вернулись в Екатеринград. Марк уехал злой и деловитый разом.

Отлеживаться именно в горизонтальном положении мне выпало ровно день: на второй я уже сидел в комнате отдыха, обложенный подушками, и наблюдал, как вокруг меня разворачивается госпиталь.

Сема принес «лечебное»: бульон в супнице размером с барабан, к нему печеное «для костей», а к печеному, на всякий случай, еще жаркое. Порции тут были такие, что не факт, что сам Сема бы справился, но аргумент было железобетонный: «в самый раз, вы же раненый».

Варя вела прием настоек по часам: две склянки до еды, одна после, и попробуй перепутай. Пахли они по-разному, а на вкус были одинаково лечебными: гадость гадостью, зато от души.

Ася просто висела над душой, то и дело спрашивая, как я себя чувствую. Было видно, что она хочет помочь, но просто не понимает как, и мается этим.

Азалия вернулась из города с гостинцем: связка пряников и свежий столичный журнал, один из тех, где картинок больше, чем букв.

— Читать вам вредно сейчас, — сообщила она, усаживаясь рядом. — А картинки смотреть можно. Вот, извольте: моды осеннего сезона.

— Я похож на человека, которому нужны моды осеннего сезона?

— Вы похожи на человека, которому нужно лежать и не спорить. Вот, слушайте: «Столичные франты этой осенью носят жилеты цвета бордо». У вас есть жилет цвета бордо?

— Судя по картинке, таких жилетов у меня в принципе нет, не было и никогда не будет.

— М-да. Столица явно от вас отстала.

Лавка натопила комнату так, что впору было устраивать парилку, и на все просьбы прекратить отвечала, что сломанным костям и раненным людям положено тепло, а кто не раненый, тот пусть терпит.

[ Ох, случись это в моих стенах, я бы им… я бы их… Ходят тут потом всякие с дубьем по чужим проулкам!]

Добил меня Сема, взявшийся рассказывать, как бегал за целителем.

— Лечу, значит, а поперек тротуара тачка зеленщика. Перепрыгиваю, значит, а зеленщик мне вслед про совесть кричит и весь квартал слушает. А я что? Бегу обратно, уже с целителем, — судя по этому моменту выходило, что Сема действительно тащил его в руках как ребенка. Верилось в это с большим трудом, хотя это объяснило бы его взъерошенный и чуть ошеломленный вид. — Гляжу: тачка стоит поперек всего тротуара. Реванша ждет!

Я представил себе зеленщика, наблюдающего эту картину бегущего на него с целителем в руках Семы, и засмеялся в голос.

Тут же охнул и согнулся, и четыре человека разом подскочили ко мне с четырех сторон, и лица у всех были такие, что я, отдышавшись, засмеялся снова: уже над ними. Теперь охали они, хором, на меня.

— Целитель запретил! — грозно напомнила Ася.

— Тогда не смешите.

— Никто не смешил!

Спорить я не стал: сил не было.

* * *

Осип Маркович, галантерейщик из дома напротив, зашел к нам через день, под предлогом амулета от моли.

Моль его, положим, и вправду одолевала, но амулет он выбирал минут двадцать: перепробовал три штуки, каждую нюхал и зачем-то прикладывал к уху, а под конец спросил, не линяют ли. На дверь он при этом поглядывал чаще, чем на товар, и разговорился только тогда, когда зал опустел.

— Петр Алексеевич, тут такое дело… Ко мне вчера приходили. Покупатели. Дом хотят купить, весь, с лавкой и жильем. Цену дали сразу хорошую, не торговались ни рубля. Задаток предлагали, пятьдесят тысяч, вот прямо на стол выложили, только подпиши.

— И сколько дали за дом?

— Два с половиной. — Он развел руками. — А красная цена ему два, я же знаю, я в нем сорок лет живу. Когда мне переплачивают такую сумму не глядя, я, Петр Алексеевич, не радуюсь. Я пугаюсь.

— И вы?

— Я взял время подумать. — Он понизил голос. — Только вот что: они не одни ходят. К Свечниковым приходили, к пекарю, к вдове Ильиной. По всей нашей стороне улицы. Бумаги вроде все на разных людей, а повадка одна. И знаете, что странно? Им явно все равно, что покупать. Пекарню, галантерею, жилой дом. Будто не дома им нужны вовсе.

Я поблагодарил его и продал амулет со скидкой. Вечером, когда я подошел к окну: у дома напротив, у того самого, галантерейного, двое в партикулярном как раз мерили шагами фасад, и третий записывал за ними в книжечку.

[Я их вижу, милый. Это тоже явно не простые ребята. Что им надо, интересно? ]

«Пока не знаю, родная».

Догадок у меня было несколько, и все крайне плохие, но догадка не знание, а пугать своих я не собирался раньше времени.

Так что пока я просто стоял у окна и смотрел, как через улицу, от галантерейного дома, отъезжает телега с вещами: Осип Маркович времени на «подумать» потратил немного. Поравнявшись с моей витриной, он придержал лошадь и поклонился мне с телеги.

* * *

Вечер начинался как все последние вечера этой осады: я сидел в мастерской над чужим браслетом, ребро ныло, но я уже привык, как и мои домашние, а Лавка вполголоса вела мне вечернюю сводку.

[Сема на углу Садовой, у лотка с орехами. Варя выходит от Щербатова через десять минут . Ася ее встретит . Дождь собирается, милый, а она опять без зонта , но я сказала Асе взять свой. ]

После проулка такая вот перекличка стала у нас ритуалом. Я быстро привык к этим сводкам, как привыкают к тиканью часов, и, похоже, напрасно привык.

[Вышла. Идет к углу. Сема… Сема, а ты куда? Мальчишка какой-то, записку сует… Да что за записка, тебе в другую сторону!]

Я отложил браслет.

[Экипаж у тротуара, закрытый, шторки глухие. Выходят двое, подскакивают … ВАРЯ!]

Дальше все происходило в двух местах разом: на Садовой и у меня в ушах.

[Хватают! Двое, тащат к дверце! Сема, БРОСЬ мальчишку ! ВАРЯ, ВАРЮ спасай! Варя, молодец, продолжай вырываться! ]

Я стоял посреди мастерской, вцепившись в верстак. До Садовой было двадцать минут самым быстрым извозчиком. Я не мог ничего: только слушать.

[Варенька, умница, держись за дверцу! Кричи! Громче кричи, тебе можно! Сема близко, он бежит! .]

Она кричала. Мне казалось, что даже отсюда, через брошь, было слышно, как она кричала, и билась так, что двое взрослых мужчин не могли запихнуть ее в экипаж вторую… третью… четвертую секунду. А я стоял у верстака и считал их вместе с ней.

[СЕМА ЗДЕСЬ ! ]

Чем стал Сема после поглощения жизненной силы и освоения управления ей я знал очень условно и, хотя ничего не видел своими глазами, Лавка более чем красочно передала.

Хруст. Короткий мужской вой. Удар о мостовую, тяжелый, как падение шкафа. Снова хруст, уже другой: дерево дубинки сломалось вместе с рукой, которая ее держала.

[О ни в жилет ах , милый, в боев ых жилет ах , а толку… Второй лег. Третий на козлах, уходит, бросил своих и уходит! Экипаж наемный, со стоянки у вокзала, номер я запомнила. Варя цела. Варя цела, слышишь? Цела!]

Я услышал. И только тогда заметил, что все это время не дышал: ребро напомнило.

Дальше Лавка вела репортаж уже спокойнее, с мстительным удовольствием комментатора. Народ сбегался на крик. Сема сидел на одном из лежачих: в самом прямом смысле, всем весом.

Варя, которую трясло, распоряжалась: этого держите, за стражей бегите, вот вы, да, вы, чего стоите. Голос ее срывался, но команды выходили ясные.

[Умница моя. Я ей говорю: дыши, я рядом. А она мне: погоди, Ладушка, я занята.]

Стража забрала обоих. Молодой урядник записывал за Варей, и Лавка пересказывала мне их разговор дословно.

«Стало быть, схватили и тащили. А вы?»

«А я орала и не давала себя схватить».

«Так и запишем: оказала сопротивление… А этот, который их… э-э…»

«Семен, — сказала Варя. — Семен Федотов».

При задержанных нашлись заряженные дубинки, глушащий амулет поновее того, что был в проулке, и два боевых жилета, похожих на тот, что Жаров выдавал мне для дела с собакой-монстром у Залесского. Было очевидно, что у шпаны подобного быть не может.

Домой их привел не извозчик: пришли пешком, вдвоем, сквозь весь вечерний город, и я не стал спрашивать почему.

Варя переступила порог, сделала два шага и остановилась. Держалась она до этого момента, но, когда увидела меня, ее прорвало. Она бросилась мне на грудь, плача, и я мог лишь обнять ее, походя отметив, что синяки на запястьях уже начали наливаться краской, что рукав был порван по шву, что на пальце сорван ноготь.

Я обнял ее так осторожно, как позволяло ребро, и так крепко, как было нужно. Сема за ее спиной стащил шапку и вытер ею лицо, хотя на улице дождя не было.

— Все, — сказал я ей в макушку. — Все. Ты дома.

— Я им дверцу не дала закрыть, — сообщила она мне в плечо, всхлипнув. — Ладушка сказала держаться, я и держалась.

— Я слышал. Ты молодец. Ты умница.

Ася уже несла воду и мазь от синяков, на ходу распорядившись Азалии про горячий чай с чем покрепче, у Семы было лицо человека, которого лучше сегодня ни о чем не спрашивать, и только Лавка сказала то, о чем молчали все:

[ Как же я жалею, что не могу дотянуться до них , милый.]

Когда Варю отпоили, я сел напротив нее и сказал то, что решил еще у верстака, между «хватают» и «Сема здесь»:

— Переезжай ко мне. К нам. Сегодня.

— Хорошо, — сказала Варя.

— Вот так просто? — не поверил я. — Я речь готовил.

— Речь можешь оставить себе.

И только потом, шепотом, добавила:

— Я боялась, ты никогда не позовешь.

Спали мы в ту ночь плохо. Варя лежала рядом, на моем плече, и я по дыханию слышал, что она не спит. Я понимал, что сейчас не могу уже ничего сказать или сделать, что сейчас должен просто быть рядом и обнимать ее крепко-крепко, но, похоже, собеседница для нее все-таки нашлась.

Часа в два она заговорила вслух, вполголоса, глядя в потолок.

— Ладушка. А ты меня с самого начала слышишь? Ну, вот так, всегда?

Пауза. Ответа я не слышал: Лавка говорила ей одной.

— А почему тогда молчала, пока я… А. Ну да. Логично.

Пауза.

— Слушай, а тебе не скучно ночью? Все спят, а ты?

Пауза, долгая.

— Ничего себе. Каждую ночь? А я думала, ты тоже как-то… отключаешься.

Пауза.

— Тогда я буду иногда с тобой разговаривать. По ночам. Хочешь?

Пауза, и Варя тихо засмеялась чему-то, зажав рот ладонью, чтобы не разбудить меня. Я честно закрыл глаза.

— Да ладно?.. И он ничего не заметил?

Пауза.

— А Сема знает, что ты его коржи ночью… А. Ну, значит, теперь знаю я. Страшная ты женщина, Ладушка.

Пауза.

— Комнату? Мне? Погоди, а зачем мне комната, я же теперь… — Варя запнулась и, по-моему, покраснела: в темноте не видно, но пауза была краснеющая. — Ну, на всякий случай пусть будет.

Пауза.

— И шкаф?.. Ладушка, ты меня балуешь.

Я спросил по своему каналу:

«О чем разговор, родная?»

[Не подслушивай.]

«Я лежу рядом».

[А ты спи , не лежи . Это дело женское.]

— … нет, ну сегодня я испугалась, конечно, — говорила тем временем Варя потолку. — Только знаешь, чего больше испугалась? Не этих. А что вот это все… — она повела рукой, и в жесте поместились и комната, и дом, и, кажется, я, — … что я это все могла больше не увидеть. Глупо, да?

Пауза.

— Спасибо, что была со мной. Там, в ухе. Я как голос твой услышала, так сразу… ну… перестала быть одна.

Пауза.

— А он?.. Да не притворяется он, спит. Я по дыханию слышу… Что значит «а я лучше слышу»? Ну все, все, сдаюсь.

Пауза, короткая.

— Нет. Знаешь, а я, пожалуй, не против.

Пауза совсем длинная. Что ей ответила Лавка, я скорее всего не узнаю никогда, но я не был против. Но Варя вздохнула по-другому, легче, повернулась, устроилась щекой на моем плече и уснула на середине какой-то последней, уже сонной фразы.

Свет ночника, которого и так почти не было, сошел на нет.

[Спи, милый. Обоим вам сп окойной ночи .]

«Дело женское?»

[Не твоего ума. Спи.]

Я уснул, улыбаясь, и ребро мне почти не мешало.