Инспектор пришел на следующее утро, к открытию.

Я как раз разбирал с посетительницей амулет от сырости: почтенная дама принесла семейную вещицу, которая перестала сушить погреб. Колокольчик звякнул, в зал вошел мундир МОЛОТа, и дама засобиралась так поспешно, что оставила на прилавке перчатку.

— Инспектор Круглов, — представился гость и развернул предписание. — Поступила жалоба на незарегистрированные артефактные воздействия. Анонимная.

[Суток не прошло, милый. Нет, ты оцени: суток не прошло! Столичные господа, а ведут себя мелочно как деревенские бабки!]

«Веди себя прилично, родная».

Осмотр занял час с четвертью. Круглов ходил вдоль полок с казенным прибором, а Лавка была со служивым до того любезна, что двери отворялись перед ним сами, а свет над витринами теплел там, куда он смотрел.

«Не переигрывай».

[Я гостеприимная. Пусть в отчете так и напишет: гостеприимная.]

В отчете он написал иначе: «никаких нарушений не обнаружено». Расписался, козырнул и ушел, а перчатку, забытую дамой, я отложил под прилавок: вернется.

Через день явилась гильдейская ревизия. Ревизор, сухой человек с папкой, начал с обвинительной ноты:

— Предъявите записи по скупке за последний квартал, и сразу говорю, что…

Ася выложила перед ним подшивку. Следом вторую, следом третью, по месяцам и с закладками. Ревизор полистал, сбился с ноты и дальше спрашивал уже очень уважительно.

— Приходите еще, — ровно ответила Ася, и я не взялся бы сказать, чего в этом было больше: вежливости или угрозы.

Вскоре пришла налоговая, а следом, по новой жалобе, снова Круглов. Он поздоровался уже как знакомый, осмотр провел от двери, не расчехляя прибора, и у порога, понизив голос, сказал:

— Вы поймите правильно, Петр Алексеевич. Жалобы не отрабатывать не имеем права.

— Понимаю, — сказал я. — Служба.

[Бедный. Неужели завтра опять пришлют? Давай я ему в следующий раз чаю согрею? Раз уж он у нас теперь вместо клиентов.]

«Вот этого не надо».

Шутка была из горьких. Клиенты при виде мундира в зале разворачивались от дверей, и вскоре это стало происходить уже слишком часто. Вечером я сел за счетную книгу и подвел черту: выручка за пять дней упала на пятнадцать процентов по сравнению с прошлой неделей.

— Люди боятся, — сказала Ася, заглянув через плечо. — Ладно раз или два, но так часто служивые к добру не ходят, это у всех с детства.

— Переживем, — сказал я и закрыл книгу.

* * *

Кондрат Савельевич пришел сам, лично, хотя мог бы отделаться письмом.

Он поставлял мне шлифовальные пасты, калиброванную проволоку кристаллической стали, чистую медь и еще несколько десятков наименований материалов с самой зимы, и за это время я привык к его манере: входить шумно и с порога ругать дороги. Сегодня он вошел тихо и руки не подал. Стоял у прилавка, мял шапку и смотрел куда-то в столешницу.

— Петр Алексеевич… Вы это… Заказ ваш я не повезу. И дальше не смогу. Обстоятельства.

— Какие, Кондрат Савельевич?

— Обстоятельства, — повторил он, и по тому, как он это выговорил, было ясно: больше я не услышу ничего.

За весь разговор он ни разу не помянул дороги. Человек, у которого осенняя распутица ходила в любимых врагах, сегодня не заметил ее вовсе.

Дожимать я не стал. Человеку и без меня явно было тошно.

— Дело ваше, неволить не стану. А когда обстоятельства кончатся, заказ мой останется в силе. Запишите его на «когда-нибудь».

Он поднял глаза, хотел что-то сказать, не сказал и вышел, забыв попрощаться.

Назавтра почта принесла письмо от второго поставщика: вежливое и гладкое. Ссылался он на «пересмотр торговых обязательств». Я прочитал его вслух, за завтраком, чтобы не пересказывать каждому отдельно.

— На них явно надавили, — вздохнул я в итоге. — Кто-то прошелся по моим поставщикам с кошельком и кулаком.

[Пасты нам хватит недели на три, милый. Проволоки на две. Флюс кончится первым. Ты только не расстраивайся, у нас еще есть, где все это брать.]

Конечно, брать было где. Как-то же мы работали до этих поставщиков. Но это явно обещало быть дольше, дороже и, скорее всего, не так удобно.

И первым последствия этого почувствовал даже не я, а заказчик. Господин со сломанной музыкальной шкатулкой пришел за ответом и мне пришлось его огорчить.

— К концу месяца, — сказал я.

— Так долго? Вы же говорили, работы на пару дней!

— Работы действительно на пару дней. Но поставка с довольно редкими материалами, на которую я рассчитывал, отменилась. Поэтому мне придется искать их по сломанным артефактам на барахолках, а это, к сожалению, не быстро.

Он ушел, унося с собой недоумение.

Вскоре об отказе работать со мной сообщили еще три человека.

Торговля продолжалась в относительно нормальном темпе, если не считать, опять же, ревизий и проверок. Но в перечень моих услуг уже давно входила не только купля и продажа, но я также и занимался ремонтом и восстановлением артефактов, что мне приносили.

Причем это не было, как в самом начале моей работы в этом мире и в Лавке, чисто восстановление контуров. Мне приносили поеденные временем, искореженные, иногда почти буквально разломанные напополам приборы, для восстановления которых нужны были запчасти, определенные материалы, пайки, заготовки и так далее и тому подобное.

И хотя у меня в мастерской уже накопилось немало запаса, я не мог заранее скопить буквально все. Что-то было очень ходово, и кончалось каждый раз буквально за несколько дней, хотя я каждый раз заказывал чуть больше, чем в предыдущий. Что-то было, наоборот, настолько редко, что закупать это заранее не было никакого смысла, только переводить деньги и место на складе.

Но при этом и то, и другое могло быть крайне сложно найти просто в магазинах. Потому я так активно искал поставщиков, и хотя я никогда не складывал яйца в одну корзину и за редким исключением заказывал одни и те же материалы минимум у двух человек, потеря сразу пяти источников действительно очень сильно ударила по этой стороне работы.

Пришлось в спешке разыскивать новые источники необходимых материалов. Как минимум те заказы, что я уже взял, нужно было закончить кровь из носу, а значит, как я и говорил господину со шкатулкой, вполне вероятно, мне пришлось бы покупать сломанные или старые артефакты ради того чтобы разбирать их на запчасти, что всегда резало мне сердце.

Но в процессе поиска новых источников поставок для того, чтобы заменить «серебро», я, совершенно неожиданно для себя, нашел «золото». Фаддея Кузьмича Павского.

Лавочка его пряталась на окраине, в переулке за угольными складами: полвека мелочи для мастеровых, от винтов до реактивов. Сам Фаддей Кузьмич оказался мне по плечо, кряжистый, с бородой лопатой. Морщины у его глаз лежали будто ласково: щурился он, похоже, всю жизнь.

Про меня он знал. И про мои дела, как неожиданно выяснилось, тоже.

Прежде всякого дела он усадил меня на табурет и налил чаю: чай был с травами, сушки каменные, и разговор пошел сам собой.

— Приходили тут, — сообщил он, отвешивая мне небольшой моток проволоки из кварцевой стали. — Спрашивали, нет ли за мной долгов, не нужна ли помощь. Говорили про вас, вежливо, но так, с подтекстом, просили не работать с вами. А я им говорю: милые, я полвека без кредитов и всяких помощников торгую, и с кем работать буду решать только сам. И в общем выставил их.

— И они ушли?

— Отчего же, не сразу ушли. Сперва постояли. — Он огладил бороду. — Я им еще пасту шлифовальную предлагал, по случаю. Не взяли. Несерьезный народ.

Он хохотнул в бороду. Потом, подумав, добавил к свертку с проволокой несколько брусочков явно хорошей чистой меди.

— Это сверх. Возьмите, возьмите. У вас, похоже, из-за этих сволочей сейчас дела не лучшим образом идут, грех мне не поддержать товарища-лавочника. А эти… пущай угрожают, и не таких повидали! — он погрозил кулаком куда-то в пространство.

Я положил на прилавок денег сверх стоимости заказа, потому что не мог никак не ответить на такое отношение.

— Не отказывайтесь, Фаддей Кузьмич. За риск.

Он посмотрел на деньги, потом на меня, и ласковые морщины его сложились в рисунок обиды.

— За риск берут те, кто боится. Уберите, не позорьте старика.

Он отсчитал сдачу, подумал и отодвинул мне обратно еще две купюры.

— Скидка. За то, что зашли к старику ногами, а не запиской.

Спорить с ним было все равно что торговаться с печкой: тепло и бесполезно. Уже в дверях он сказал мне в спину, между делом, выуживая из кармана сушку:

— Вы, Петр Алексеевич, не думайте про город плохо. Куплены не все. Мастера мастеров в беде не бросают.

Я шел назад и Грозов впервые за неделю показался мне действительно приветливым.

[Этот старичок почти как ты, милый. Такой же добрый и понимающий.]

* * *

Очередной вечер застал нас всех на кухне: Сема ставил опару на завтра, Ася сводила приходную тетрадь, мы с Варей пили чай и мешали обоим. Тут и принесли почту: два письма разом, и оба, как выяснилось, стоили того, чтобы читать их вслух. Только Азалия ушла спать пораньше.

Первое досталось Семе. Он вскрыл конверт за кухонным столом, пробежал глазами, поперхнулся и начал читать сначала, вслух и с выражением:

— «Милостивый государь Семен Григорьевич! Наслышаны о вашем поварском даровании…» Ничего себе! «…и имеем честь предложить вам место старшего повара в столичном ресторане „Гранатовый зал“. Жалованье двадцать пять тысяч рублей в месяц, подъемные пятьдесят тысяч рублей, квартира при ресторане, кухня, оснащеная по последнему слову артефакторики, под вашим началом будет штат из двенадцати поваров…» Двенадцать поваров! Куда мне двенадцать? Я с одной Хозяюшкой не всегда справляюсь!

[Это я с тобой не всегда справляюсь.]

— Сколько-сколько они обещают? — Варя отставила чашку.

— Двадцать пять тысяч! — Сема сиял, как самовар. — Слышала, Хозяюшка? Меня в столицу зовут!

— Быстро же они тебя распробовали, — подсчитала Ася. — За один ужин. Который ты им, между прочим, готовил бесплатно. Варя, а у тебя что?

Варя уже читала свое. Письмо было составлено умно: столичное выставочное агентство, место распорядителя экспозиций, оклад тоже более чем достойный, и целый абзац о «безукоризненном вкусе, которому тесно в провинциальном агентстве». Слово «провинциальном» Варя произнесла почти с издевкой.

— Щербатов у них, оказывается, провинциальное агентство. Показать ему, что ли. То-то посмеется.

Она дочитала, и на лице ее гордость держалась ровно до того момента, пока она не взглянула на дату.

— Числа совпадают, — сказала она совсем другим голосом. — День в день с Семиным.

— Вот так, значит, решили до меня дотянуться? — хмыкнул я. — Переманивая моих людей? Они, похоже, действительно искренне верят, что все на свете держится на деньгах.

— То есть нас купить решили. — Сема положил письмо на стол и разгладил ладонью. — Меня. Из этого дома.

Сема помолчал. Потом потянулся за ручкой.

— Ответ писать буду.

Первый черновик Ася отобрала у него на середине и прочла про себя, шевеля бровями.

— Это отправлять нельзя. За такое привлекают.

— А ты вычеркни лишнее!

— Тут придется вычеркнуть все, кроме «милостивый государь». И то с натяжкой.

Второй черновик вышел печатным, но стыдным. Сема зачитал его сам, с выражением:

— «Милостивый государь! Предложение ваше получил и трижды перечитал, ибо с первого раза не поверил, что взрослые люди…»

— Стоп, — сказала Ася.

— Это самое мягкое место!

— Вот именно.

Третий вышел почти приличным: Ася прошлась по нему, вычеркивая «лучшие» места с каменным лицом, а Сема стонал над каждой потерей, как над пересоленным бульоном.

[Еще впишите про то, что переманивать из-под родной крыши подло! И что у них там в столице сквозняки! И половицы скрипят! Уж я-то знаю, у меня тетка… то есть я слышала!]

— Лада, у тебя не может быть тетки, — давясь смехом, выговорила Варя.

[Тогда впишите про рулет! Что у нас меренговый рулет, а у них небось одни профитроли!]

— Профитроли это вкусно.

[Не в этом доме, Варенька. Не в этом доме!]

Итоговый вариант получился в три строки, вежливый до звона. Я забрал его, перечитал и внизу, под Семиной подписью, приписал от себя одну:

«Со своей стороны подтверждаю: повар предложение обдумал за домашним обедом, чем вопрос и решился. П. А. Воронов».

Конверт запечатали торжественно. Сема лично придавил сургуч перстеньком с петухом, который откопал на первом этаже в числе мелочевки.

— Это, что, твой герб? — уже не сдерживаясь захохотала Ася.

— По-моему, солидно.

[Это не петух, это феникс!.. Хотя нет. Петух. Но выглядит гордо.]

— Пусть знают, — сказал он с достоинством.

Ужинали в тот вечер по-праздничному: Сема, в отместку неизвестному ресторатору, приготовил то, чего, по его убеждению, ни в одном Гранатовом зале не подадут: драники со сметаной и лесными грибами.

— За деньги такое не готовят, — объяснил он, раскладывая по тарелкам. — Только даром.

Возражать никто не стал: с полным ртом было неудобно.

Варя своему агентству ответила коротко и профессионально, без сургуча и петухов. Но конверт, я заметил, заклеивала с тем же удовольствием.

* * *

Гербовая бумага пришла через два дня, в пакете с сургучом посерьезнее нашего.

Столичный патентный дом, от имени доверителя, каковой пожелал остаться неназванным, оспаривал мое право на два приема работы, которые я запатентовал еще весной: холодную пайку накопителей и протяжку контура по живой нити.

К претензии прилагалось заключение эксперта, некоего профессора Аренского, на шести листах, с оборотами вроде «заимствование методологической основы».

Я прочитал все это дважды. Потом отложил и посмотрел на свет: бумага была плотная, дорогая.

[Пахнет дорогим юристом, милый.]

По существу претензия была совершенной фикцией. Приемы я разработал лично и подал патенты по всем правилам, там было не прикопаться. Но скорее всего это было не важно, потому что, похоже, меня в любом случае ждали бы месяца судебных тяжб.

Оба приема я перестал использовать в тот же день. Формально я мог работать дальше хоть до решения, но дарить противнику строчку «продолжал спорные работы во время разбирательства» я не собирался.

Двум заказчикам пришлось отказать, потому что их артефакты иначе было не починить так, как они того заслуживали. И это были первые отказы, которые я произнес сам, своим голосом, в своей лавке.

Мне нужен был кто-то, кто хорошо разбирался в этих бумагах. Сам я понимал в бюрократии, конечно, но явно не на том уровне, чтобы соперничать с нанятыми Навским и Устюговым юристами.

У меня были знакомые адвокаты, и у меня было, у кого узнать еще контакты, но услуги таких специалистов были в любом случае не дешевы, и это обещало стать еще одной статьей расходов.

Оставив лавку на Асю, я отправился по знакомым. Такие вопросы лучше было обсуждать лично. Закончил разъезды уже затемно и, так как последний адрес был всего кварталах в пяти от лавки, решил пройтись, чтобы проветрить голову.

Двигаясь в сторону набережной, я свернул в небольшой проулок за скобяными рядами, чтобы не идти по ремонтируемому тротуару, через грязь и лужи. Вечер был сырой, фонарей в проулке не было, но я уже знал тут каждую выбоину и даже в темноте шел в его сторону вполне уверенно.

Уже на входе перстень, который я в последние дни носил на пальце постоянно, не для функционала, а скорее для какого-то спокойствия или, возможно, чтобы напоминать самому себе, ради чего идет вся эта невидимая война, кольнул: впереди работал чужой артефакт.

Ровный, глухой фон, который я сразу узнал: такой дают глушилки магии казенного образца. В темном проулке глушилке было взяться решительно неоткуда.

Я остановился, не дойдя до поворота метров десять. И уже хотел развернуться, когда из-за поворота, поняв, что я дальше не иду, вышли двое. Еще двое неожиданно отклеились от стены за моей спиной. Их я уже не заметил.

[Милый, я уже зову Сему!]

«Немного поздновато, Лад. Но давай, конечно, будет не лишним».

[Он уже обувается!]

А тем временем горловина мешка, в которую я не полез, закрывалась надо мной сама.

— Слыш, парень, закурить не найдется? — спросил передний, поигрывая чем-то коротким и тяжелым.