Якорь у Кауниссаари мы бросили засветло и светло было потом всю ночь. Солнце село в воду наполовину, зацепилось за нее красным краем на севере и дальше не пошло; небо над ним так и не потемнело.

Яхту Николай снял в грозовском яхт-клубе на полторы недели, с экипажем: одиннадцать метров палубы, два паруса, каюты внизу, по сторонам от коридора, где двое расходились боком, и камбуз на две конфорки.

Нас на этих одиннадцати метрах было тринадцать: десять своих, капитан Вяльцев, сухой человек с выгоревшей бородой, да двое матросов, местный Ахти и грозовский Гриша.

Ели без особого комфорта, почти все — руками, но зато с невероятным уютом. Сема выносил с камбуза по одной миске все, что давали две конфорки: копченую салаку, купленную утром в Орлице, картошку в мундире, хлеб, огурцы. Миски ходили по рукам с носа на корму и обратно, Гриша передавал кружки. Николай открыл вино. Капитан от кружки отказался.

— На якоре тоже вахта, — сказал он. — Пейте, я посмотрю.

Азалия сидела на носу, спиной к форштагу, с кружкой в руках и, как всегда, очками на лбу, в праздничном платье, сияющая от удовольствия. Именинница. Двадцать второго июня, то есть сегодня, ей исполнялось двадцать восемь. Об этом она нам сказала несколько месяцев назад, между делом, и потом удивилась, что запомнили.

Поздравляли по одному, подходили, чокались.

— С днем рождения, — сказала Зоя. — Подарок будет тебя ждать дома. Здесь, боюсь, он утонет.

— Что за подарок?

— Тяжелый.

Илья подошел после Зои и мялся, пока Азалия не подняла голову.

— Азалия. Э. С днем рождения. Я вам сделал… вот.

Он протянул ей коробочку. Внутри был фонарик на накопителе, его собственной сборки, с ремешком на запястье.

— Чтобы очки искать, — сказал Илья и покраснел до ушей.

— А они где? — Азалия хлопнула себя по голове, нашла очки на лбу и засмеялась. — Спасибо, Илья. Это очень кстати.

Лара поздравила от леера, которого не отпускала четвертый день, бледная, с мокрым платком на шее. Сказала два слова и снова повернулась к воде. Николай придерживал ее за локоть. Бедная, кто же знал.

Варя подарила рисунок: Азалия на носу, глядящая вдаль. Азалия разглядывала себя долго и затем крепко обняла Варю.

Жаров подошел последним. Он остановился перед ней, помолчал, потом взял ее за руку, наклонился, чуть неуклюже поцеловал.

— С днем рождения, Лия.

— Спасибо, Марк, — сказала Азалия и перевела взгляд мимо него, на берег.

[Милый. Они такие смешные! Даже более неловкие, чем Лара с Николаем поначалу!]

Сема рядом со мной открыл рот; я наступил ему на ногу.

Семины волосы были еще сырыми. Днем, на подходе к острову, Жаров взял его на слабо, сказав ему, что в такую воду он точно не полезет, слишком холодная, и Сема, разумеется, полез. Выбирался он по трапу долго, а потом сидел и стучал зубами из своей каюты так, что было слышно в коридоре. Ничего удивительного. Хотя погода стояла теплая, вода в Финском заливе не прогрелась и до плюс пятнадцати, Ахти мерил.

Плавание, кстати, было скорее не развлекательное, а спортивное, обещанное Асе еще год назад. За четыре дня каждый успел многое узнать о том, как ходить под парусом, о снастях, ветре и течениях, и это было вечной темой для разговоров. О том, как Илья в первый день не удержал шкот и веревка ушла из рук, оставив вздувшийся ожог. О том, что у Николая набились мозоли, каких не было от вожжей. О том, что Сема один раз буквально порвал толстый канат, крепивший парус, и капитан позволил ему вернуться к работе только после того, как Сема десять раз подряд дернул тот же канат в стороны, не разорвав, показав, что все-таки может контролировать силу.

— Завтра я на руле, — сказала Ася капитану.

— Завтра шхеры, — сказал капитан.

— Я знаю.

— В шхерах посмотрим.

— А куда мы завтра вообще? — спросил Илья.

— В Пеллинки, — сказал я. — Ночуем на якоре, там порта тоже нет. Потом Борго на пару часов и вечером Гельсингфорс.

— О! Я знаю! Это столица края?

— Она самая.

Ветер к ночи сел совсем. Вода у борта стала гладкой, в ней, если перегнуться, было видно небо. Лара первой ушла вниз, Николай за ней. Зоя ушла следом. Илья потоптался и ушел на корму к Ахти слушать про камни, матрос оказался заядлым коллекционером разных редких пород и минералов. Азалия осталась в кокпите, Жаров сел рядом, с другого края банки, и между ними завязался тихий и, кажется, довольно интимный разговор.

Варя взяла пледы. Мы пошли на нос.

Нос яхты в белую ночь: форштаг, свернутый кливер, два пледа и мы на них. Впереди, на горизонте, горели огни, редкие и желтые, берег или чужая стоянка, а между ними и нами лежала вода без единой морщины. Снасти постукивали о мачту.

— Когда у Лары пройдет? — спросила Варя.

— Ты у меня спрашиваешь?

— Ты же все знаешь.

— На третий-четвертый день обычно проходит. Так что будем надеяться, что скоро.

— Она ест только сухари. Бедняжечка…

— На обратном пути ветер будет в спину, качать станет по-другому. Может, ей от этого станет легче.

— Может, и хуже.

— Может, хуже.

Я вздохнул, замолчав и глядя на горизонт. Из синевы сами собой всплывали события прошедших месяцев.

Титул сделал то, что должен был. Не сразу и не сам по себе, но дела с марта пошли вверх; к июню это было четко видно уже по книге записей, а не по ощущению.

Слава мастера, сделавшего Око, разошлась по Грозову быстрее, чем я успел ее заметить, и следом за ней слух о титуле: дворянство за год деятельности, такого никто не помнил. И это работало.

С апреля ко мне несколько раз приходили с заказами, которые в городе называли невыполнимыми. Я брался не за все, но среди тех, которые все-таки принял, невыполнимых не оказалось, и ничего сложнее Ока тоже. Так что за весну я сделал четыре новые вещи, и каждая ушла заказчику за более чем внушительную сумму.

Аристократы, которым я угодил, привели других аристократов, расширив мой список влиятельных и богатых клиентов. К тому же две крупные поставки пришли из Иберии, одна за другой и в Лавку повалили люди, которые были ценителями тамошних культуры, стиля и видения, но не могли по тем или иным причинам поехать за артефактами в саму Иберию.

С переездом Зои, с ее товаром и покупателями, Лавка пересчитала свои запасы и сказала мне, что до следующего внешнего расширения осталась половина пути. Прошлое мы копили, получается, даже дольше; это, если быть оптимистами, могло случиться до конца года.

Внутри она уже расширилась несколько раз: прибавила торговый зал, раздвинула склад с мастерской, вырастила на втором этаже тренировочный зал, которому Сема обрадовался больше, чем всему остальному вместе, а еще холодную кладовую под продукты и третью ванную комнату.

А еще разблокировала две новые способности, куда более сложные и невероятные, чем маячки или телекинез. Первую я назвал домашней зоной отдыха: внутри стен Лавка теперь ускоряла восстановление всего, что в человеке можно восстановить: раны затягивались быстрее, усталость сходила за ночь, тревога и страх за сутки. Ася после бессонной ночи над одним проклятым сундуком была по-настоящему поражена результатом. «Так не бывает», сказала она.

Вторую способность я назвал мастерской на выезде. В обмен на мою ману вокруг меня на полметра разворачивалось пространство, в котором Лавка действовала как у себя дома: телекинез, рабочий монокль, полное понимание вещи у меня в руках.

Тем не менее на выездах это меняло все. По сути, я избавился от главной своей «слабости» — невозможности использовать Лавку в качестве помощника.

Предел был один: много сил она через этот пятачок передать не могла, и мага высокого ранга я в такой мастерской не подавил бы. То, что она сотворила с Навским и Устюговым у себя в стенах, снаружи ей не по силам.

Эти двое, кстати, за три месяца активно показались трижды. В апреле Лавку пытались вскрыть ночью, разумеется, не смогли. В мае ее подожгли второй раз, теперь снаружи, колдовским ритуалом с набережной, но это снова не сработало, Лавка была в буквальном смысле крепостью.

А в начале июня на нас с Асей напали на улице, и уже не какая-то шпана, а вооруженный отряд, сходу открывший огонь из артефактных пистолетов. Спасло нас то, что после апрельского взлома я выкупил у МОЛОТа, использовав знакомство с Жаровым, а также новый дворянский титул, несколько тонких жилетов того же образца, какой Жаров выдавал мне когда-то ради дела Залесского с механическим псом.

Под одеждой они не угадывались, а удар на себя брали магией, причем не только в грудь, но и в любую часть тела, и я потребовал, чтобы из дома без такого никто не выходил. Ася долго ворчала, но ей пришлось согласиться с тем, что это было правильное решение, когда бронежилет буквально раскалился, едва сдержав поток магических зарядов.

Убийц мы взяли в итоге. Когда у них кончились патроны, это оказалось не сложно. Покушение получилось доказанным, с уликами и признанием, снова получило крупный резонанс в СМИ, опять же благодаря моим стараниям, и князь, узнав, пришел в настоящую ярость.

Вскоре от него вышло полуофициальное заявление, в котором он предупреждал всех, кто посмеет в будущем покуситься на меня, моих близких или мою Лавку в его городе, о страшных последствиях вне зависимости от статуса и возможностей. С тех пор нас не трогали.

Давить столичная парочка, однако, не перестала. Навский и Устюгов по-прежнему жали на поставщиков и клиентов и те, кто боялся, уходили пачками. Зона влияния и связи росли в разы медленнее, чем могли бы. Зато оставшиеся были проверены страхом, и на каждого из них я мог рассчитывать.

— Ты замолчал, — сказала Варя.

— Думал.

— О чем?

— О том, какая ты красивая.

— Врунишка, — улыбнулась она, привстав и чмокнув меня в небритую четвертый день щеку.

Потом поежилась и подтянула плед к подбородку. С воды уже тянуло холодом. Я встал и подал ей руку.

Каюта у нас была носовая, треугольная. Варя разделась под пледом и легла, отвернувшись к переборке.

— Не сиди долго, — сказала она в стену и почти сразу уснула.

— Не буду.

Я вытянул из-под койки свою сумку, расстегнул боковой карман и нащупал в нем маленькую шкатулку. Открывать не стал. Проверил, что на месте, застегнул карман обратно.

[На месте, милый. Я бы сказала, если бы куда-то делось, не просто так ведь ты маячок на него повесил.]

Я кивнул, задвинул сумку под койку, погасил лампу и лег.

* * *

Утром снялись с якоря и пошли шхерами — между мелкими скалистыми островками у побережья. Ветер был встречный, галсы — повороты, чтобы всегда ловить ветер, короткие, от камня к камню. Я сидел на шкоте правого борта, Сема на левом, Николай с Ильей на баке перекладывали кливер, Гриша лежал на носу головой к воде.

Шхеры здесь тянулись сплошь: гранитные лбы, обкатанные водой, по одной-две сосне на каждом, и между лбами создавались протоки, в которых ветер менялся на каждом повороте. Капитан командовал, я травил свой шкот, Сема выбирал свой, и яхта ложилась на другой галс, теряя ход и снова набирая.

— Мне обещали, — сказала Ася, подходя к капитану.

Капитан оглядел камни справа, камни слева, Асю. Потом снял руку с румпеля.

— Берите. Я буду рядом.

Ася взялась за румпель обеими руками; капитан тут же встал у нее за плечом.

— Право.

— Держу.

— Право, говорю. Еще. Одерживай.

— Я одерживаю.

— Не так остро. Вы ее на ветер ставите.

— Она сама на ветер идет.

— Она никуда сама не идет!

Впереди показалось сужение: два камня, черных, мокрых, между ними проход шириной в две яхты. Капитан взялся за поручень кокпита. Гриша на носу поднял руку, сигнализируя внимание.

Ася повела яхту мимо середины прохода, ближе к левому камню, где вода была темнее, и на полкорпуса раньше, чем я бы решился, переложила румпель. Капитан дернулся, чтобы схватить за него, но не успел. Правый камень прошел по борту в двух метрах. Гриша опустил руку.

— Чисто, — сказал он.

— Я молодец? — спросила Ася с победоносной улыбкой, не оборачиваясь.

— Вы очень рискованная девушка, — сказал капитан. — Я мог остаться без яхты.

— Яхта целая.

— Пока.

— Ну тогда может быть пока-пока? — Ася с некоторым раздражением повернула к нему голову на секунду.

Сема на своем шкоте не сказал ничего, только выбрал его на ладонь туже, чем нужно, и следил за Асей, пока Николай на баке не хмыкнул.

— На борту старший я, девушка, — сказал капитан.

— Кто ведет? — спросила Ася.

— Ведете вы. Но отвечаю я.

— Тогда не мешайте вести.

— Ася, — сказал я строго.

— Что?

— Ты знаешь, что.

Она помолчала, потом нахмуренные брови расправились и морщина пропала со лба.

— Ладно. Прошу прощения, меня немного занесло. — Прозвучала она искренне.

— Принимается, — кивнул капитан уже тоже без злобы.

Но на следующем сужении он все-таки положил руку поверх ее руки.

— Здесь поведу я.

— Я обещаю не лихачить.

— Не спорьте.

— Ладно… — протянула Ася, отдавая румпель. — Но тогда вечером в Пеллинки завожу я.

— Нет.

— Тогда завтра в Борго.

— В Борго посмотрим.

К вечеру ветер сел, а с воды поднялся туман. Он пришел с юга полосой, накрыл острова один за другим и оставил нам два корпуса видимости: нос яхты, серая вода, белое марево.

Капитан сходил вниз и завел двигатель. Спустили парусу, пошли самым малым. Ахти встал на нос с шестом. На вахте были мы с Николаем, Жаров вылез на палубу и сел у мачты, остальные оставались внизу. Из люка тянуло теплом и голосом Семы, который что-то рассказывал Ларе.

— По карте до бухты миля, — сказал капитан. — Пойдем по времени.

Шли молча. Николай на баке, я у борта. Вода под бортом была черная и шла мимо так медленно, что казалось, стоим.

— Камень! — крикнул Ахти.

Из белого впереди вырос островок: целый берег, серый, с соснами наверху, и до него оставалось меньше, чем должно было быть. Сильно меньше.

Капитан положил руль до упора. Яхта пошла в поворот тяжело, движитель не давал хода для маневра. Ахти уперся шестом в скалу, которая была уже рядом с носом. Николай схватил второй шест и уперся тоже. Я вцепился в ванты. Камень полз вдоль борта, ближе, ближе, и потом отстал.

Прошли. Под килем не скребнуло.

— Стоп, — сказал капитан. — Стоп машина. Постоим минутку.

Мы встали посреди белого ничего. Жаров у мачты не двинулся с места, только руку с колена убрал. Из люка высунулась Ася.

— Что было?

— Остров, — сказал Николай.

— Где?

— Где-то там.

Она поглядела на серую стену в трех метрах от борта и промолчала.

Капитан достал карту, посветил на нее фонарем; палец его ходил по ней кругами. Впереди в Пеллинки камней вроде как должно было быть еще больше, и идти вслепую он не собирался.

Я подошел к борту, взял перстень из кармана и надел, после чего развернул телекинетическую сеть обратной связи, которая должна была работать по принципу эхолота.

Впереди, где Ахти светил, показалась гряда, идущая слева направо. Проход был за ней, левее курса, метров на десять, а дальше чисто.

— Левее, — сказал я капитану. — Десять метров. Там гряда поперек, за ней уже должно стать полегче.

Он перевел взгляд с меня на воду.

— Откуда знаете?

— Вижу.

Секунду он молчал. Потом переложил руль.

— Малый вперед. Ахти, смотри внимательно.

Мы прошли гряду левее, по чистой воде, и я вел капитана, называя ему повороты за два корпуса до них. Через полчаса белое поредело. Мы встали на якорь в бухте, которую капитан нашел на карте только тогда, когда мы в ней уже оказались. Он ругался вполголоса на туман, на карту и на тех, кто ее рисовал.

Я снял перстень. Руки у меня чуть дрожали, и я сунул их в карманы, чтобы никто не разглядел.

Туман ушел к полуночи и бухта открылась вся: низкие острова, сосны, вода гладкая и светлая, а в трехстах метрах от нас островок, голый, с каменной вехой на макушке.

Мы с Варей взяли якорную вахту. Она устроилась на банке с чаем, я на палубе спиной к мачте, и в тишине было слышно, где у борта плеснула рыба.

Утром ветер зашел в корму и мы двинули вперед. До Борго дошли за три часа. Лара вышла на палубу, села на корме, на солнце, и принялась разглядывать берег. Ей явно было лучше. Николай принес ей сухарей.

Борго открылся с воды россыпью красного: деревянные амбары вдоль реки, все одного цвета, дальше по холму крыши старого города и белая колокольня наверху. Капитан подвел нас к пристани.

— Стоянка два часа, — сказал он. — Потом отбываем.

Мы сошли на землю.

Сема ждал этих двух часов с Орлицы. Список у него был готов с ночи, на два листа, и первым делом потащил нас за продуктами.

Рынок был на площади за амбарами. Сема прошел его по рядам, от края, с каждым торговцем общаясь по-своему. Рыбу он взял у старухи, которая сама к нему вышла из-за прилавка. Хлеб у финна, с которым говорил на пальцах, за картошку торговался так, что продавец в конце концов засмеялся и отдал в довесок полкило морковки. Гриша нес две корзины, Ахти мешок на плече, и оба ходили к яхте трижды, чтобы убрать покупки в холодильник или буфеты.

Капитан пришел на рынок на второй час и остановился перед Семой, с шоком в глазах глядя ему под ноги.

— Это куда?

— На яхту.

— На какую яхту?

— На нашу яхту.

— Я не повезу эту бочку! Что если у нас будет осадка выше положенного?

— Это селедка.

— Это бочка селедки.

— Бочонок.

— Селедка в бочонке! Какая вообще разница⁈

Договаривался Николай. Он отвел капитана на шаг, сказал ему несколько слов слова, капитан перевел взгляд на бочонок, хмыкнул и махнул рукой.

— Что ты ему сказал? — удивился Сема подобной краткости разборки.

— Что если будет перевес, то мы возьмем бочонок, а тебя оставим тут.

Бочонок поехал на носу, принайтованный к кнехту. Сема, к его удаче, тоже остался на борту.

Лара на рынке купила себе яблоко и съела его целиком, стоя посреди площади. Николай следил за каждым куском.

Отошли от пристани ровно через два часа. Ветер оставался попутным, яхта шла ровно, на шкотах делать было нечего.

Гельсингфорс открылся к вечеру. Сначала острова, низкие и голые, с фортами на дальних, потом гавань между ними, и над гаванью город на скалах: серый камень, белые дома вдоль набережной и белый собор над всем этим, с зеленым куполом, в который упиралось низкое солнце.

[Красиво, милый. Я таких городов не видела. Посмотри на собор еще раз, я хочу запомнить.]

Все уже были на палубе. Азалия встала у мачты, Жаров рядом с ней, приобняв за плечо. Сема с Асей на носу, у бочонка. Лара на корме, живая, с румянцем, и Николай отпустил ее локоть. Зоя разглядывала портовые краны. Илья задрал голову к собору.

Капитан подвел нас к причалу яхт-клуба, Ахти прыгнул на стенку с концом, Гриша подал второй, и яхта ткнулась кранцами в дерево.

— Стоим, — сказал капитан громким уверенным голосом, явно повторяя эти слова уже не в первый и не в десятый раз. — Гельсингфорс. У вас есть время до завтрашнего дня, насладитесь. Это прекрасный, живописный и очень мирный город.

— Ага, прекрасный, — передразнил проходящий мимо нас по пирсу к своей яхте мужчина. — И живописный тоже. А вот насчет мирного я бы не был так уверен.

— Почему это? — поинтересовался Жаров.

Мужчина остановился, оглядел нас.

— Потому что два месяца назад у нас объявился маньяк! Вот так-то!