В приемной меня не оставили. Лакей забрал пальто, второй, постарше, повел наверх и ни разу не обернулся проверить, иду ли я следом: велено было вести сразу.

[Смотри, как торопится. Тебя тут ждут, милый, очень ждут.]

В кабинете было четверо. Князь ждал у стола, печатку он снял положил на сукно камнем вверх. Княгиню посадили на стул у окна, она была в похожей ленте с бисером.

У стены, между шкафами, поставил сумку сухой человек в темном сюртуке без единого украшения, и по сумке и по сюртуку было понятно, что это целитель. Четвертым был невысокий, полный человек с папкой под мышкой, в сюртуке, застегнутом на все пуговицы до самого горла.

— Господин Воронов, — сказал князь. — Сергей Наумович Пестов, мой помощник. Это Игорь Павлович, целитель нашей семьи. При них можно говорить все свободно.

— Ваше сиятельство. Ваше сиятельство. Сергей Наумович. Игорь Павлович.

Княгиня повернула голову на мои шаги раньше, чем я заговорил. Пальцы у нее на коленях собрали ткань платья в две горсти.

— Вы принесли? — спросила она, не дождавшись конца приветствия.

Футляр я открыл на столе и поставил Око на сукно перед князем.

— Принес. Корпус временный, ваше сиятельство. Если вам будет удобнее другая форма или другое крепление, я переделаю его за пару недель. Но внутри все на месте и работать будет и в этом виде.

— Форму обсудим потом, — сказал князь. — Приступайте.

— Тогда прошу вас сесть прямо и повернуть голову ко мне. Ленту придется снять.

Княгиня подняла руки к затылку и развязала узел сама. Без ленты лицо у нее оказалось моложе, чем я его помнил с бала. Глаза были открыты, серые, обращенные мимо меня в стену за моим плечом. Я раздвинул волосы над правым виском, поставил корпус, защелкнул зажим и проверил пальцем, сидит ли он крепко.

— Сейчас возможно, будет немного больно.

— Надолго?

— Несколько секунд.

Накладку я подвел к глазнице и закрыл ею глаз. Контур фиксации схватился с первого раза: я убрал руку, накладка не сдвинулась.

Корпус над виском торчал заметно, провод к накладке лег по скуле, и прятать все это было пока нечем.

— Не больно, — сказала княгиня. — Только холодно.

Я достал из жилетного кармана перстень, надел его камнем внутрь и положил пальцы на корпус. С перстнем клубок контуров внутри Ока стал виден весь, узел за узлом.

Первые минуты настройки никак не проявлялись внешне, а четыре человека в комнате следили за моими руками, и все явно нервничали. Поэтому, чтобы как-то сгладить атмосферу, пришлось говорить.

— Самое трудное было не в оптике, ваше сиятельство. Оптику за меня рассчитал мастер Деннев семьдесят лет назад. Трудное было связать прибор с головой напрямую, чтобы он отдавал картинку и тут же получал от головы ответ, что она с этой картинкой делает, и подстраивался. Обратная связь. Без нее Око показывало бы, но не могло бы передавать сигналы в мозг и это было бы бесполезно.

— Вы говорите о нем, как о чем-то живом, — сказал Пестов.

— С артефактами нельзя иначе, если хочешь получить достойный результат, — улыбнулся я. — Второе, что нужно знать: контуры связи ложатся под одного человека. Сейчас они лягут под вас, ваше сиятельство, и другому это Око уже не подойдет.

— А если они не лягут?

— Тогда я простою здесь дольше, чем рассчитывал.

— Не отвлекайтесь, наверное, — сказал князь чуть раздраженно.

[Он на тебя не смотрит, милый. Только на нее.]

Я кивнул и замолчал. Прошло минут пять. Я вел настройку по корпусу сверху вниз, узел за узлом. Княгиня не шевелилась, руки ее так и оставались на коленях.

— Ох, — сказала она вдруг.

— Что? — князь не сдвинулся с места, но ладонь его легла на сукно рядом с печаткой.

— Светлее. Вот здесь светлее, а здесь… темнее. Это окно? Нет. Не знаю. Светлое и темное, и между ними край.

— Пока что это ничего конкретного, — сказал я. — Но дальше, ваше сиятельство, прошу вас ловить каждый сдвиг и называть его. Особенно если станет хуже. Хуже для меня важнее, чем лучше.

— Хуже важнее?

— Хуже показывает, куда я пошел не туда.

Я достал и раскрыл перед собой блокнот с таблицами: колонки, номера узлов, стрелки. После каждого шага я сверялся с ним.

— Тусклее, — сказала княгиня. — Было ярче.

Последний узел я вернул на прежнее место и взял соседний.

— Расплылось. Все одно пятно, — через пару минут.

Вернул. Взял следующий. Еще через минуту:

— По краям темнеет. Края черные, но в середине… Андрей, там окно. Это окно, справа от меня. Я вижу!

— Окно, — сказал князь.

Целитель у стены переступил с ноги на ногу. Пестов раскрыл папку и что-то записал.

— Опять тусклее. Нет, вернулось. Теперь темное посередине. Это… ты стоишь у стола? Андрей, это ты?

— Я.

Князь не сдвинулся ни на шаг, только убрал ладонь с сукна и опустил обе руки вдоль тела.

— Края чернеют, — сказала княгиня через минуту. — Нет, отпустило. Стойте. Стойте, не трогайте.

Она подняла руку перед лицом, растопырив пальцы, и повернула ее ладонью к себе, потом тыльной стороной.

— Рука. Моя рука. Я вижу пальцы. Один, два, три, четыре… пять. Пять! Пять пальцев!

Она засмеялась, рука дрогнула.

Спустя минут пятнадцать я остановился. Дальнейшая настройка приводила лишь к ухудшению. Если я понял комментарии княгини достаточно точно, сейчас Око давало ей картинку, примерно эквивалентную стандартным земным минус четырем.

На всякий случай я прошел еще раз по всем настроечным узлам, минимальными шагами, но комментарии княгини были везде одинаковыми:

— Хуже.

— Хуже.

— Плывет.

Все, это был предел. Я снял пальцы с корпуса.

— Дальше пока никуда, — сказал я. Досаду в голосе я прятать не стал. — На сегодня, по крайней мере. Дальше любая подстройка портит то, что есть. Если вы позволите мне приходить и работать с Оком еще две-три недели, я, по своей прикидке, прибавлю еще немного. Идеального зрения добиться не получится, но вблизи вы сможете читать, и в целом все станет вполне различимо, хотя и будто в тумане.

Князь не переменил позы: стоял прямо, руки вдоль тела. После моих слов он вдохнул, глубоко и с задержкой, и по этому вдоху стало ясно: все эти минуты он почти не дышал. Лицо у него не двигалось. Двигалась только борода, когда он сглатывал.

— Отойдите, господин Воронов, — сказал он. Голос был ровный. — Игорь, осмотрите ее сиятельство.

Я отошел к столику с картой. Правильно: сначала проверить, потом радоваться.

Целитель поднял сумку, подошел к княгине и взял ее за запястье. Подержал. Положил ладони ей на виски, поверх корпуса не касаясь, потом на затылок.

— Голова болит, кружится? — спрашивал он.

— Нет.

— Дурнота?

— Нет.

— Глаз под накладкой горячий?

— Холодный, — она засмеялась. — Но это скорее приятная прохлада. Будто компресс.

Целитель заглянул ей во второй глаз, отогнув веко, пощупал шею под челюстью, отступил на шаг и повернулся к князю.

— Ничего постороннего или подозрительного не замечаю, ваше сиятельство. Пульс ровный, тепло не поднялось, ток крови к голове не изменился. Прибор по ней никак не бьет. Здорова в той же мере, что полчаса назад.

[Здорова. Ты слышал, милый? Здорова и видит. Ох, я сейчас…]

Князь шагнул от стола. Четыре шага до окна он прошел так, что целитель успел только убрать сумку с дороги, и опустился перед женой на одно колено, взяв ее руки в свои.

— Андрей, — сказала княгиня. Она высвободила одну руку и положила ему на лицо. — Я тебя вижу. У тебя отросла борода. Я забыла, какая у тебя густая борода.

— Дашенька…

Больше он сказать не смог. Он прижался лбом к ее ладони, и плечи у него пошли вниз. Плакали оба: она беззвучно, он с хрипом на вдохе, который старался спрятать и не мог.

Я разглядывал карту губернии. Флажков было густо вдоль тракта и реже к северу. Пестов прижал папку к груди и поднял глаза к потолку. Целитель отвернулся к шкафам и делал вид, что читает корешки.

Потом князь поднялся, помог встать жене, и они сели на диван у стены, рядом, держась за руки. Он провел ладонью по лицу, один раз, сверху вниз. Пауза длилась долго.

— Сергей Наумович, — сказал князь. — Готовьте приказ.

— Слушаю, ваше сиятельство.

Пестов положил папку на стол и раскрыл ее.

— Господин Воронов сделал за три месяца полностью рабочий артефакт, хотя я ожидал лишь базовые наработки. Он вернул зрение княгине. Он же на балу спас маркиза де Мендосу от отравления, что проглядели и наши, и иберийские маги. За первое ему было обещано одно покровительство, за второе он не получил ничего. Это непозволительно мало. Поэтому я жалую господину Воронову титул кавалера.

[Милый! Ничего себе!]

Грубо говоря, дворянские титулы начинались с барона. Но для тех, кто был в теме, существовали и еще две ступени ниже: кавалер и баронет. Кавалер — низший из дворянских титулов, личный, по наследству не передавался и земель от империи не подразумевал. И все же он делал меня дворянином.

Что это значило, я помнил очень хорошо.

Во-первых, неприкосновенность: арестовывать меня, вести под стражей, сажать в камеру без железных улик больше не имели права, а судить теперь могли лишь на дворянском суде.

Во-вторых, тем, что менялось, была торговля. До сих пор я не имел права торговать крупным оптом на суммы больше миллиона. Для каждой такой сделки нужно было писать в купечество и переносить это все с гильдейскими взносами, гильдейским надзором и гильдейскими же сроками. Теперь на это не было ограничений.

Землю я теперь мог выкупать в личное пользование, тогда как для простолюдинов чисто технически любая покупка земли считалась просто бессрочной арендой со всеми вытекающими.

Плюс разные социальные бонусы вроде доступа в частные лицеи для детей, возможность именоваться при дворе и все в таком духе. Но даже без этого всего, сам статус дворянина означал возвышение и признание от самой Империи.

Сглотнул я громко и спохватился: молчу слишком долго.

— Ваше сиятельство. Это больше, чем я мог рассчитывать. Благодарю вас.

Я поклонился. Князь кивнул мне, не глядя, глядя на жену.

— Ваше сиятельство, позвольте, — сказал Пестов. Папка под его рукой закрылась. — Это нонсенс. Титул не жалуется в порядке разовой благодарности. Оснований для скорого пожалования три: военная заслуга, спасение жизни вашего сиятельства или особы государевой фамилии, либо дело государственной важности. Вне этих оснований требуется выслуга, обычно не менее пяти-десяти лет. Господин Воронов ведет свою деятельность всего год!

Про год он вряд ли ошибался, скорее просто считал то, что попадало в бумаги князя, и там точкой отсчета у него были, надо думать, бейнбриджские сосны. Все, что было у меня до сосен, для его папки не существовало.

Он сказал «год» и посмотрел при этом на меня, а не на князя. Я увидел в его глазах зависть, мелкую, даже мелочную, я бы сказал.

— Сергей Наумович, — сказал князь. — Это не закон. Это обычай.

— Обычай сложился…

— Господин Воронов за год сделал Око, вытащил Мендосу и завел знакомства, каких у иных нет к пятидесяти. Кавалера он более чем выслужил. Честно говоря, я дал бы ему и баронета: детей у него все равно нет, разницы сейчас никакой. Но через ступень не жалуют, это уже как раз закон.

— Но это будет прецедент, ваше сиятельство! Завтра придут другие.

— Пусть приходят. Кто покажет мне такое же, получит то же. Пишите указ.

Пестов сел, придвинул папку и взял перо. Больше он не поднимал головы.

— Бумаги получите на днях, — сказал мне князь. — Как часто вы сможете приходить к Оку?

— Хоть каждый день. Утром, как позавтракаю, если ее сиятельству это удобно.

— Каждый день? — переспросила княгиня. — Вы успеете? У вас же лавка.

— Успею. У меня достаточно помощников.

— Тогда удобно, — она повернула ко мне голову, и корпус Ока над виском поймал свет из окна. — Приходите, Петр Алексеевич, буду вас ждать. Спасибо вам огромное.

Князь встал и подал мне руку. Я пожал ее.

В моем прошлом дворянство кончилось за тридцать лет до моего рождения, и в этой жизни тех, кого называли дворянами, я подсознательно воспринимал просто как богатых людей при власти с немаленькими привилегиями. По сути олигархи.

Теперь дворянином становился я сам, и что мне с этим делать, я так и не решил до самых дверей Лавки.

[Ты всю дорогу молчишь. Заходи, милый. Тебя ждут.]

Колокольчик над дверью еще звенел, а в зале все уже бросили дела. Ася за прилавком отложила книгу. Сема поднял с пола ящик и поставил его туда же, откуда взял. Варя у витрины замерла с ярлыком в руке. Азалия с нижней ступени лестницы, с очками на лбу, подняла голову, а Хоня на прилавке повернул ко мне оба уха. Из дверей своего зала вышла Зоя и встала, скрестив руки.

С Лавкой мы уговорились еще утром: что бы она ни увидела через часы, домашним она не говорит ни слова, рассказываю я. Слово она сдержала.

[Говори же. Я больше не могу молчать!]

— Ну? — сказала Варя.

— Все сработало, — сказал я. — Княгиня обрела зрение.

Сема выдохнул так, что ящик под его рукой скрипнул. Варя положила ярлык на витрину, промахнулась, ярлык упал на пол.

— Генератор? — Зоя не сдвинулась с места.

— Ваш генератор прекрасно работает без каких-либо перебоев.

Пальто я снял и повесил на крюк, только после этого сказал остальное.

— Но это не все. За Око и за Мендосу разом князь жалует мне кавалера.

Тишина.

— Кава… — начал Сема. — Это что?

— Дворянство, Сема, — сказала Варя. — Петя теперь будет дворянином.

Она подошла, взяла меня за руку, подтянула к себе и поцеловала.

— Дворянин? — Ася положила книгу на прилавок. — Ты? Кто бы мог подумать.

— Я.

— Поздравляю, — сказала Зоя. — Значит, теперь я снимаю торговый зал у дворянина? Не зазнаешься? Не отменишь обещание про отсутствие арендной платы?

— Ни в коем случае.

[Милый! Мой милый, ох, дворянин, я знала, я всегда знала, что ты сможешь! Как я рада отпраздновать это со всеми вами!]

— Это идея! Надо отметить, — сказал Сема. — Прямо сейчас. Время как раз уже к обеду идет.

— Николая с Ларой надо позвать, — сказала Варя.

— И Жарова.

— Тогда я на кухню, — Сема уже шел к двери. — Мне нужно будет часа два.

Сема пробежал вверх по лестнице и почти сразу оттуда донесся стук крышки о плиту.

Пост у дверей был на месте. Двое в шинелях разом повернулись, когда я вышел на крыльцо: колокольчик дошел и до них.

— Господа, — сказал я. — Передайте Жарову, что у нас сегодня обед и его ждут к часу.

— Передадим, — сказал тот, что повыше. — Праздник, Петр Алексеевич?

— Да. Есть что отметить.

Второй козырнул. Я вернулся в зал.

Варя и Ася уже надевали пальто, готовые ехать за Николаем и Ларой.

Столовой распоряжалась Азалия.

— Нас будет девять, — сказала она, стоя в дверях и считая стулья. — А стульев в столовой шесть. Петр Алексеевич, в комнате отдыха есть пара стульев, Зоя, в зале табурет. Принесете?

— Конечно.

На стулья Хоня забирался в тот момент, когда я его поднимал и ехал на нем до столовой.

[Тарелок с синей каймой восемь, а одна без каймы. Без каймы дай Жарову, милый, он не заметит.]

— Заметит.

[Ничего, ему не принципиально.]

Азалия расставила приборы, пересчитала, поменяла две вилки местами и снова пересчитала.

Стук на кухне сменился шипением, потом шикарным запахом. Через час я отодвинул занавеску: у подъезда остановилась карета, из нее вышли девочки, а потом и Николай и Лара с корзиной в руках.

Лара, не сняв пальто, сунула корзину мне в руки.

— Пирог. Я его из печи достала, когда Варя прибежала, как раз, думаю, к столу пойдет!

— Дворянин, — сказал Николай и пожал мне руку. — Хорошо. Теперь ты более достоин моей сестры.

— Коля!

— Варюш, я же шучу! Эй! Эй! Не драться!..

Еще через минут пятнадцать от моста, руки в карманах куртки, подошел Жаров.

— Поздравляю, — сказал Жаров, когда я рассказал ему повод. — Я только на час, дела, но тост обязательно подниму ради такого дела.

Финальные штрихи на столе наводили уже все. Сема выносил с кухни блюда и ставил их туда, куда показывала Азалия. Варя тут же переставляла. Лара ушла на кухню к Семе, и оттуда донеслось, что соус надо было снимать раньше, а в ответ, что соус именно такой, какой и должен быть, и что двоим шефам на кухне не место.

Николай принес бутылки со склада, Ася нарезала хлеб, Зоя разливала компот из больших банок. Жарова припахали раскладывать на тарелках колбасы и сыры. Хоня с подоконника следил за пирогом.

Сели. Я во главе, спиной к буфету. Варя справа, за ней Николай и Лара. Слева Ася, Сема, дальше Азалия и Зоя. Жаров сел напротив меня, у окна, и Хоня с подоконника перебрался ему на спинку стула.

— Бумаги когда получишь? — спросил Николай.

— На днях, по идее.

— Петр Алексеевич теперь ваше сиятельство? — спросил Сема, и Ася ткнула его в бок.

— Нет, — сказала Варя. — Кавалеров не титулуют. Просто господин Воронов или кавалер Воронов.

— А ты тогда? — спросил Сема.

— А я дочь графа, Сема. Я и так дворянка.

— А, — сказал Сема. — Точно, я и забыл.

Посмеялись.

Я оглядел их всех разом: девять человек за столом, кот на спинке стула и дом вокруг. У меня и правда была очень большая семья.

Николай встал первым и поднял бокал.

— За Петра, — сказал он. — За нового дворянина. Чтобы дальше росло все: дело, дом и чин.

Встали остальные. Сема встал так, что стул за ним упал; Ася подняла.

[За тебя, милый.]

— Ура!