Больше яхтсмен ничего не сказал. Махнул рукой, поправил на плече свернутый парус и пошел по пирсу к своей лодке. Жаров проводил его взглядом до мачт.

Ужинать пошли на Эспланаду. Николай выбрал павильон в конце аллеи: стеклянный, с террасой под липами, внутри белые скатерти. Стол на десятерых нам собрали из трех, сдвинув их у самого окна.

За стеклом была аллея. По ней гуляли парами и катили коляски, в раковине эстрады оркестр настраивал инструменты. Небо над липами было светлое, хотя часы показывали десятый час.

Подошел официант, длинный, лет сорока, с зачесанными назад волосами. Заговорил он раньше, чем мы открыли карту.

— Из Грозова? На яхте? Тогда вы у нас вовремя. У нас сейчас весело.

— Маньяк? — спросил Жаров, явно заинтересованный с профессиональной точки зрения.

— Уже знаете! Ну конечно, знаете, про него весь залив знает. Два месяца, господа. Два месяца он по домам ходит, и хоть бы кто его увидел.

Он принял заказ, унес карты, вернулся с хлебом и графином и продолжил с того места, где оставил.

— Полсотни домов за это время. Даже больше полусотни, я на прошлой неделе вычитал в газете. Появляется ночью, разумеется, но не когда хозяева уезжают. Все домашние дома, все спят, а утром встают, и в квартире все вверх дном! Ящики выдвинуты, платья по полу, книги с полок, шкатулки открыты!

— И никто не просыпается? — спросила Лара.

— Ни в одном доме, барышня! — он явно был рад, что мы поддерживаем беседу. — Ни хозяева, ни прислуга, ни даже собаки!

— А берет он что?

Ася спросила это без особого интереса, отламывая хлеб.

— В том-то и дело. Ничего. Ни ложки серебряной, ни колечка. Все на месте, только раскидано.

— Так. Ночью лезет в дом. Ничего не берет. Ничего не ломает. И зачем?

— Вот и весь город спрашивает, зачем. Он не за вещами приходит, барышня. Он приходит смотреть! Ходит по комнатам и смотрит, как люди спят. Одна дама говорила, что проснулась утром, а одеяло на ней поправлено.

Лара положила вилку и взяла Николая за рукав.

— Коля. А тут в гостинице номера запираются?

— Запираются, конечно, ты чего? И я запру.

— Коля, я серьезно.

— И я серьезно.

— А входит он как? — спросил Сема. — Через дверь?

— Никто не знает. Замки целые. У одной дамы спальня была на четвертом этаже, в доме над обрывом, а он и туда как-то залез!

— Артефакт, — сказала Зоя. — Наверняка артефакт. Про это что-нибудь говорили? Стража, газеты, кто-нибудь?

— Нет, про артефакты ничего не говорили.

Азалия в это время была занята потолком павильона, где по карнизу тянулся лепной виноград. В ответ на очередной комментарий официанта она вздрогнула и наклонилась к Жарову, переспросить, тот вполголоса повторил про четвертый этаж.

— Да-да. Четвертый…

И снова подняла голову к винограду. Жаров вздохнул и налил ей воды.

Принесли рыбу, запеченную целиком в глиняных лотках, и картошку с укропом. Но лично мой мозг уже оказался занят новой загадкой. Это, кажется, было уже неизлечимо.

Пятьдесят домов, и ни в одном ничего не взято. Вор, который ничего не берет, это не вор. А кто тогда?

— А что стража объявляла? — спросил я, когда официант принес второй графин.

— Да ничего почти не объявляла, официально если, — махнул рукой тот. — Один раз, в газете. Что просят граждан проявлять бдительность и что существование злоумышленника… как там было… не подтверждено. Вот так и написали.

— А заявляли кто? Хозяева домов? Отцы семейств? — Жаров тоже явно был заинтригован.

— Барышни в основном. Молодые. Одна на нашей улице живет, про нее газета три дня подряд писала, интервью у нее брали. Так она потом по аллее ходила, будто ее в театр на первую роль взяли.

— Довольная?

— Довольная, да. А что вы так смотрите?

— Ничего. Думаю.

Жаров отложил нож. Здесь он был никто, отпускник с чужой яхты, без жетона и без права задавать вопросы всерьез, но детектива из человека было не вывести.

— Что надумал? — спросил я.

— Смотрите, как это было на мой взгляд, — сказал Жаров и повернулся к официанту всем корпусом. — Кто-то один залез. Один раз, может два или три, два месяца назад. Про него написали газеты, загадка, таинственность, острая тема. Кому-то захотелось тоже попасть в газеты, например той же барышне с интервью, она разбросала все ночью сама и вызвала стражу на «маньяка». Когда про нее начали писать, соседке захотелось того же, и вот у нее ночью тоже кто-то был, и вещи, конечно, разбросал. Потом третьей. Десятой. Настоящий, может, и ходил еще пару раз, только теперь его среди сорока выдуманных не отличить. Стража это понимает, поэтому и написала «не подтверждено».

— Так вы думаете, его нет?

— Я думаю, что он не неуловимый трюкач, а просто извращенец, вокруг которого накрутили слухов.

Официант почесал затылок.

— А ведь похоже на правду куда больше, чем-то, что я вам тут понарассказал… эх… а такая была интересная история.

Сема засмеялся первым, за ним Лара, потом официант, хотя несколько минут назад он явно пытался нагнать на нас жути разговорами про поправленное одеяло.

— К нам он точно не полезет, — сказала Ася, с улыбкой пихнув Сему в бок. — Ты храпишь. Он в окно заглянет и обратно уйдет.

Сема хмыкнул.

Где-то через полчаса Николай попросил счет. Я потянулся за бумажником, он отвел мою руку.

— Яхту ты фрахтовал, так что позволь.

Я позволил. На террасе оркестр заиграл вальс, и мы вышли под липы.

[Ой, милый, а мне понравилось, как Марк все по полочкам разложил. Но ко мне бы такой все равно не вошел. Я бы его еще в передней встретила и спросила, зачем пожаловал, а может и Лизе на растерзание отдала бы.]

Темнеть тем временем не собиралось. Солнце ушло за крыши, но небо осталось желтым на севере и голубым над головой, фонари на аллее горели почти зря, тени были по-вечернему длинные.

Всей компанией, не спеша, разбившись на пары и тройки, мы прошли аллею до конца. Прохожие оборачивались на Сему с Азалииным зонтом на плече и на Лару, которая заливисто смеялась над всеми шутками, что мы рассказывали, благодаря опыту десятков и сотен званых вечеров умудряясь слышать и слушать сразу несколько разговоров.

Аллея вывела на площадь у гавани. Торговые ряды на ночь были сложены в штабеля под брезентом, посреди площади высился обелиск из серого гранита, а за ним стояла темная вода и яхты у стенки, среди них наша, с бочонком на носу.

— Утром надо будет успеть сюда, — сказал Сема. — Рыбный ряд с шести открывается. Мне Ахти сказал.

— Сема. У нас селедки на месяц благодаря тебе!

— Селедка это селедка. А тут копченая.

Илья остановился перед обелиском и задрал голову.

— А это в честь кого?

— В честь селедки, — хмыкнула Ася.

Сема чуть смущенно потупил взгляд, после чего протянул свою длиннющую руку и ущипнул Асю за попу. Та взвизгнула и набросилась на него с кулачками. Мы пошли дальше под всеобщий смех.

От площади поднималась лестница, широкая, в полсотни ступеней, до самого собора. Вблизи он оказался выше, чем казался из гавани, а ступени под ним были стерты посередине до блеска.

Мы поднялись. Сверху открылись крыши, красные и серые вперемешку, а за крышами залив с островами и с нашей гаванью внизу, с мачтами частоколом.

Жаров подвел Азалию к парапету, встал рядом, рассчитывая вместе насладиться видом.

Азалия наклонилась к парапету, где стык плит был залит свинцом.

— Это привозной гранит, — сказала она. — Здесь такого не бывает. Смотри, шов какой чистый, это работа…

Она оборвала фразу, подняла голову и увидела широкую, но чуть вымученную улыбку Жарова.

— Ой. Гавань. Да. Очень красиво, правда.

Чтобы как-то сгладить момент, она пододвинулась к нему поближе, и Марк, довольный, прижал ее к себе, обхватив руками талию.

Со стороны мы, наверное, выглядели неплохо. Десять человек, которым хорошо друг с другом, в городе, где их никто не знает.

С холма спустились другой улицей, к набережной. Там открылся Свеаборг: острова в устье гавани, низкие, с крепостными стенами вдоль воды и с сигнальной башней на дальнем. Между нами и крепостью, на голой скале, маяк, старый, приземистый, с огнем наверху, белым, без дрожи.

— Вот это стоит посмотреть, — сказала Зоя. — Я про него читала. Ему полтора века и все это время он горит без накопителя, без масла, без ничего. Мастера никто не помнит, он даже клейма не оставил. Город его дважды разбирал.

— И что? — спросил Илья.

— Снимали купол, лезли внутрь. Внутри ничего. Огонь и камень. Ставили купол обратно.

Илья присвистнул.

— А ты что-то видишь? — спросила Ася у меня.

Я достал перстень из жилетного кармана и надел. С такого расстояния что-то разобрать было очень сложно, но я заметил, что мана в районе маяка будто бы циркулирует снизу-вверх, как нагреваемый огнем воздух.

Я примерно описал увиденное Лавке.

[Он, похоже, пьет из моря, милый. Действительно очень редкая конструкция.]

Перстень я не снял, наслаждаясь этим странным зрелищем курсирующей и словно бурлящей маны. Николай достал часы.

— Капитан хотел выйти рано. Идем.

Впереди был переход через залив, открытая вода на весь день, и капитан хотел пройти ее по свету.

Гостиница была в квартале от набережной: четыре этажа, желтая штукатурка, швейцар в дверях, который нас, кажется, ждал.

Номера Николай снял на одном этаже, пять подряд по коридору: нам с Варей угловой, ему с Ларой соседний, дальше Ася с Семой, потом Азалия с Зоей, и в конце Илья и Жаровым. Коридор был длинный, с ковровой дорожкой до конца и с лампами через одну дверь. Лара, проходя, подергала свою дверь, убедилась, что замок есть, пожелала всем спокойной ночи.

Номер был большой, с окном на улицу, где так и не стемнело. Кровать, комод у стены, два кресла, на комоде кувшин. Сумки мы поставили у комода, Варя достала из своей платье на завтра и повесила на спинку кресла, я положил часы на тумбочку.

Перстень остался на пальце. Я повертел его и оставил.

— Ты его не снял, — сказала Варя.

— Не снял.

— А говорил, что не веришь.

— Не верю. Но пусть побудет.

Варя засмеялась в подушку. Я погасил лампу.

* * *

Проснулся я оттого, что меня будто тянет вниз. Сон был густой, странный. И сквозь него, тонко, на самой границе, я ощущал через перстень чужую ману. Кто-то очень аккуратно накрыл комнату сном и прорваться через него оказалось невероятно тяжело.

Я собрал ману в ладони. Много не получалось, магия сна давила на самое умение собирать энергию. Первое кольцо, которое я повел от себя по комнате, разошлось на локоть и рассыпалось. Второе дошло до Вари. Она вздохнула во сне и повернулась ко мне.

Еще несколько всплесков разогнали-таки сон, но через стены не проходили, слишком были слабы. Я открыл глаза.

Комната была серая, свет из окна падал полосой на пол, и полоса была засыпана нашими вещами. Обе сумки раскрыты, а то, что в них было, разбросано до кресел: рубашки, Варин гребень, мои чертежные карандаши россыпью, платье с кресла на полу. У комода, спиной ко мне, стоял человек в темном, с чем-то на голове и рылся в верхнем ящике.

Маны в нем не было. Никакой, ни крупицы. Обычный человек, спиной ко мне, в трех шагах.

Так что я без труда взял его телекинезом, оторвал от комода и посадил у стены под окном. Он дернулся один раз, сообразил, что ноги не слушаются, и замер.

— Сиди, — сказал я, взяв часы в руку.

[Милый! Милый, ты меня слышишь? Ох. Слышишь. Я ощутила, что с тобой что-то не так. Ты живой?]

— Живой, — сказал я вполголоса. — Потом.

На голове у него была маска, черная, вязаная, с прорезями. Я снял ее тем же телекинезом, тяжело, отгоняя остатки сна, вставая с кровати.

Под маской оказался парень. Лет девятнадцати-двадцати, светлые волосы, ни усов, ни шрамов, подбородок еще совсем круглый, почти детский. На выпускника училища он был похож, а не на вора.

Злости во мне не нашлось, только удивление. «Маньяк», «извращенец», проникший в пятьдесят квартир… а у стены сидит вот это?

— Ты кто? — спросил я.

Он открыл рот и закрыл.

— Это ты, который по домам ходит?

Он снова моргнул и не ответил.

Варя приподнялась на локте, увидела пол, сумки, человека у стены и натянула одеяло до подбородка.

— Петя. Кто это?

— Не знаю пока.

— Это… он? Который маньяк?

— Он.

— Я не маньяк! — выдал парень.

— А, так ты все-таки говорящий? — улыбнулся я. Он вообще не выглядел угрожающе ни в каком из смыслов. — Тогда может быть скажешь что-нибудь в свое оправдание?

Перстень показывал, что сон никуда не делся. Он висел на комнате по-прежнему, и, кажется, на этаже тоже, только нас с Варей он больше не брал. Парень у стены переводил взгляд с меня на Варю и обратно.

— Простите, — сказал он наконец. — Простите, пожалуйста. Я не… я ничего не взял, вы посмотрите, я никогда ничего не беру. Простите. Я сейчас все соберу, честное слово, только отпустите, не доносите на меня страже, я…

— Я тебя не выдам, — сказал я.

— Простите…

— Я тебя не сдам страже. Слышишь? Но только если ты честно расскажешь, кто ты и зачем все это устроил.

Он выдохнул, длинно; плечи у него опустились. Я отпустил телекинез, он остался сидеть сам, обхватив колени, которые торчали выше подбородка.

— Зачем ты это делаешь?

— Я… сначала это не так было. В первый раз. Я к ней залез. К Инге. Она меня бросила, весной, и у нее тогда уже был другой, я потом узнал, и я хотел… я не знаю, что я хотел. Что-нибудь ей сломать. Разбить.

— И сломал?

— Нет. Я залез ночью, они спали благодаря артефакту. Оба. А я стоял в комнате и выбирал, что разбить. Там зеркало было, ваза, ее рисунки на стене в рамах. Час стоял думал. И не смог.

— Прямо час? — переспросила Варя.

— Ну нет… долго в общем. Не решился в итоге. Просто открыл шкаф и стал вещи на пол кидать. Чтобы хоть что-то сделать. Потом еще, еще… А потом комод открыл, один из ящиков, а там под одеждой письма. Его письма. Не ей. Другой девушке, в столицу. Прям такие… пошлые.

Он уткнулся подбородком в колени.

— Мне стало так противно. Я все оставил и ушел через окно и всю ночь ходил. Хотел эту штуку выбросить в гавань, честно. А через два дня в «Утреннем листке» появилась заметка. Маленькая. Про ночного гостя, который ничего не украл. И в конце: «Хозяйка, разбирая раскиданное, обнаружила письма неверного жениха и в тот же день указала ему на дверь».

— И тебе понравилось?

— Мне стало… легче. Я подумал: она же не знала. Она бы вышла за него и не знала. А теперь знает.

— Как тебя зовут?

— Петр.

Варя, которая уже сидела на кровати, поджав ноги, обернулась ко мне.

— Петр?

— Петр Ланге. А что?

— Ничего, — сказал я. — Тезка.

[Ой. Ну нет, милый, у меня один Петр, а этот пусть будет как-нибудь иначе.]

Я встал, поднял с пола Варино платье и повесил обратно на кресло. Варя слезла с кровати и начала собирать свое: гребень, шпильки, книгу, которую он вытряхнул из ее сумки вместе с закладками.

— Дальше, — сказал я, продолжая уборку.

— Дальше я решил, что раз так вышло… Я стал ходить к другим. К тем, у кого, как мне казалось, тоже что-то есть. Я готовился. Смотрел, кто с кем живет, кто куда ходит, кто к кому. Это не сложно, если есть время, а у меня… его много. И, когда думал, что достаточно, влезал. Никто не просыпался. Никогда.

— Находил, что искал?

— Не всегда. Иногда ничего, и я просто раскидывал вещи и уходил. Но иногда да. Письма. Счета из гостиниц. Один раз второе обручальное кольцо в кармане сюртука. Пять раз находил.

— Из пятидесяти? Плохо готовился, что я могу сказать.

— Нет! Я не ко всем этим визитам причастен. На мне раз пятнадцать, остальное они сами. Я читал и не понимал, кто это ходит, там про такие дома писали, где я и близко не был.

Варя перестала собирать и села на край кровати с гребнем в руке.

— Грустно. Понятно, что изменщики заслужили, но пять разрушенных семей…

— Три раза было наоборот. Я заходил, а там… там ничего плохого не было. Наоборот, я находил письма, где они еще друг другу писали разные милости, старые фотографии, один раз детский рисунок, он в книге лежал забытый, я его на стол положил. И через некоторое время я ловил хозяев тех домов в куда более близком друг к другу состоянию, чем до того. Гуляли вместе, целовались там, все такое. Мне кажется, если бы они не нашли того, что я нашел и разбросал, этого бы не произошло.

— А разбрасывать зачем? Положил бы на стол то, что нашел, и все.

— Тогда они бы поняли, что это как бы намеренно. А так… кто-то залез, все раскидал, и они сами нашли. Случайно. Как будто само.

Сумка моя была собрана, все в ней на местах. Я закрыл ее и сел в кресло напротив него.

— Слушай, это конечно все очень интересно и благородно, но это не метод.

— Я знаю.

— Ты не знаешь. Ты сейчас думаешь, что пять разводов и три сохраненных семьи это счет в твою пользу. Но это чужие семьи. Ты в них залез и решил за них. Да и сам метод мягко говоря такой себе.

Он опустил голову ниже.

— А к нам ты зачем залез? — спросила Варя. — Мы приезжие. Ты не мог за нами следить долго.

Он молчал.

— Ты ведь про нас ничего не знаешь, — кивнул я.

— Я вас видел, — сказал он тихо. — Сегодня вечером. На площади. Вы шли, в компании, все время смеялись. Я потом за вами до собора дошел.

— И что?

Он поднял голову и тут же опустил. Пальцы у него мяли край вязаной маски, которую я бросил рядом с ним на пол.

— И что? — повторил я с чуть большим нажимом.

— Мне стало завидно! — выкрикнул он. — Понятно⁈ Завидно! Я смотрел на вас, и мне хотелось… чтобы у вас тоже что-нибудь было. Хоть что-нибудь. У меня никогда ничего не получалось. Никогда. Ни с девушками, ни с местом, ни с домом, ни с чем. А вам было так хорошо, всем десятерым, и я подумал: не может такого быть! Так не бывает. У кого-то из них точно что-то есть. Письма, или долги, или еще какие скелеты в шкафу.

Он замолчал и стал дышать ртом.

— Когда я находил грязь, — сказал он уже тихо, — у таких, как вы… у красивых, у веселых… мне было хорошо. Я за справедливость, честно. Но мне было хорошо.

Вот теперь я ему поверил. Повернулся к Варе.

Она на коленях у комода, там, куда свет из окна не доставал, шарила рукой под ним. Достала шкатулку, маленькую, из темного дерева. Осталась на коленях с ней в ладони.

Открывать она не стала. Посмотрела на шкатулку, потом на меня. Объяснять мне не пришлось.

Я подошел, взял шкатулку у нее из руки и, не оборачиваясь к стене, сказал:

— У нас ты бы ничего не нашел. Хоть до утра ищи. Мы и правда счастливы. И будем ещё счастливее, вот увидишь.

Опустился на одно колено, открыл шкатулку.

— Варя. Ты выйдешь за меня?

От авторов:

Дорогие читатели, седьмой том подошел к концу. Хотим поблагодарить Вас за поддержку в комментариях и лайки, для нас это очень важно. Хорошая мотивация дальше продолжать историю каждый день.

Кстати, узнать ответ Вари можно по ссылке ниже:

https://author.today/reader/651212/6232566