— Зоя, — сказал я в стекло. — Если у вас что-то случилось, вы можете мне это сказать. Просто сказать. А я постараюсь помочь.

Щель закрылась. Прошло секунд пять, может, десять. Сема переступил с ноги на ногу.

Щелкнул засов. Дверь открылась.

Зоя стояла на пороге в рабочем сером платье с закатанными рукавами. Глаза у нее были красные, веки опухшие, а губы сжаты.

— Что случилось? — спросил я.

Она вздохнула, длинно, и отступила в сторону.

— Заходите. Оба.

Я шагнул через порог и остановился.

Полки были пустые. Все. Длинные стеллажи по обеим стенам, где раньше в два ряда стояли накопители, от малых, с кулак, до заводских, метровой высоты, теперь показывали голое дерево. На полу остались светлые квадраты там, где годами стояли ящики, и полосы от их волочения к двери.

— Садитесь, — указала Зоя. — Стулья остались. Хотя бы. Стулья ему оказались не нужны.

Мы сели у конторки. Зоя села за нее, на свое место, и положила руки на столешницу ладонями вниз.

— Кому «ему»? — спросил я.

— Долгая история.

— У нас есть время.

— У меня нет. — Она обвела глазами пустые полки. — Ладно. Начну с самого начала. Родители мои разошлись давно. Мне было двенадцать. Отец уехал в столицу, там у него новая семья. Нам с матерью оставил квартиру и вот это здание, — она обвела рукой зал, — тут была его контора, он торговал медью. После его ухода мать помогала мне всем, чем могла. Институт, первый товар, вывеска. Но дом так и остался оформлен на нее. Так вышло, я не переоформляла, зачем?

— И что здание?

— Здание продают. — Она сказала это ровно. — Она продает.

— Зачем?

— Затем, что два года назад она нашла себе человека. Павел Захаров. Промышленник, у него ткацкая фабрика за рекой. Я радовалась за них. Правда радовалась, Петр, она столько лет была одна. Осенью они поженились.

— И?

— И уже на следующий день после свадьбы он начал наводить порядок. «Женщина должна быть при муже». «Женщина не должна заниматься накопителями, это не женское дело, это грязь и техника». «Женщина в двадцать девять лет без мужа, это позор для семьи», — она пародировала кого-то явно крайне неприятного. — «Так что закрывай лавку, Зоя, и ищи мужа, пока еще есть кому тебя брать».

— Что вы ему сказали? — спросил Сема.

— Ничего. Я его всерьез не принимала. Дело идет, я сама себя кормлю, что он мне сделает? — Она сжала пальцы. — А он ничего и не стал мне делать. Он пошел к матери и убедил, что дочери будет лучше без лавки. Что мужчины на лавочницу с накопителями не смотрят. Что я сама не понимаю своего несчастья. И мать «ради дочери» надумала продавать дом.

Сема ударил кулаком по конторке.

— Сем, спокойно, — остудил я его.

— Это же… — Он не нашел слова. — Это же ваш дом. Ваш! Как так можно?

— Можно, — сказала Зоя. — Здание ее. Она вправе.

Я молчал, думая. Это не было похоже на наши обычные дела. Закон не был нарушен. Ни один артефакт не шалил, ни одна печать не была подделана. Был лишь упертый мужлан и доверчивая женщина.

— За сколько выставили? — спросил я.

— Тридцать пять миллионов.

Сема присвистнул.

— Это центр, здесь самые дорогие дома в городе. Всё-таки историческое наследие, — объяснила Зоя. — Покупатель найдется почти наверняка за неделю. У меня свободных денег… — она усмехнулась, — на десятую часть. Если продать все, что есть, на пятую. Дело идет хорошо, Петр. Но не настолько.

— С матерью вы говорили?

— А как вы думаете? — Она уставилась на меня. — Три раза. Четыре. Я ей говорила все, что можно сказать. Знаете, что она отвечает? «Паша думает, что так правильно». «Паше виднее». «Паша в таких делах разбирается, Зоенька, а ты нет». Как будто ее подменили. Я до нее явно не достучусь, что бы ни сказала.

— Может, попробовать еще раз? — спросил Сема. — При нас?

— А что изменится? И времени нет. Здание уже на торгах.

Я перебрал в уме, у кого можно занять. Список получился короткий и почти весь уже перечеркнутый. Летом, когда я активно занялся торговлей, я вытряс «долги» тем или иным образом из всех, кого мог. А после ужина с Навским и Устюговым две трети тех, кто дал бы раньше, теперь при встрече смотрели мимо. Даже если мы с Зоей сложимся, не хватит и на половину.

— Банк? — спросил я. — Кредит под дело?

— Ходила. — Зоя пожала плечами. — Такую сумму они дают, но не за неделю.

— Под залог?

— Под залог чего, Петр? Товара? Товара нет. Здания? Здание не мое.

— Понятно…

— Вот и им понятно. Нужны проверки, поручители, оценка. Месяц, самое малое. А через месяц здесь уже будет нотариус. Или аптека.

— Тогда надо переехать, — сказал Сема. — Снять зал. На аренду-то у вас хватит, вы сами сказали, дело идет.

Зоя усмехнулась. Криво, одной стороной.

— Хватит. Я бы и переехала, Сема. Будь у меня чем торговать.

Я не сразу понял.

— Товар разве не на складе? Я думал, вы все перевезли из-за торгов.

— Перевезли. — Она кивнула на светлые квадраты на полу. — Только не я. Павел. Позавчера, среди дня. Пришел с четырьмя грузчиками и подводой, и вынес все. До последнего накопителя. Увез на склад своей фабрики.

— Это кража, — сказал я.

— Я ему так и сказала. Он сказал: я готовлю здание к продаже, покупателю нужны пустые помещения, ничего страшного, подержу пока у себя. Я сказала: заявлю в стражу. Он усмехнулся. — Зоя сделала паузу. — Сказал: «Попробуй». Здание принадлежит матери. Он ее муж. Товар мой, да. Но если стража спросит, зачем он вывез чужой товар, он просто скажет: помогаю падчерице с переездом. Здание продается, торговать в нем все равно нельзя, я как родной человек перевез ее вещи к себе на хранение и верну, как только она найдет новое помещение. Любой в это поверит. А держать мои товары он сможет сколько захочет. Год. Два.

Она замолчала.

[Милый, я таких знаю. Они не злые. Они просто уверены, что все вокруг их дураки.]

Я молчал. У меня было Око, срок князя, десять трубок Мендосе. У меня было полно своего. Но передо мной сидела Зоя, которая далеко не раз выручала меня, и ни разу не спросила зачем.

«Лада. Ты потеснишься?»

[Милый, я ждала, когда ты спросишь. Конечно.]

— Зоя, — сказал я. — Переезжайте ко мне. Со всей лавкой. У меня три торговых зала, я отдам вам один. Вывеску повесим рядом с моей.

Она подняла голову.

— Спасибо. Правда, спасибо. — Она улыбнулась, и улыбка вышла лучше, чем усмешка. — Но вы разве не слушали? Мне нечем торговать.

— Это не проблема. Мы просто украдем ваши накопители и генераторы у этого Павла обратно, — начал я, и Сема повернулся ко мне всем телом. — Они ваши. Он их вывез без спроса, мы их тоже вывезем без спроса. Тем более что мне все равно нужен генератор, который есть только у вас.

Она молчала секунду. Две. Потом что-то в ней распрямилось, и она вскочила, так что стул отъехал к стене.

— Да! — сказала она. — К черту Пашу! Я заберу свое! Все до последнего винта!

— Наконец-то, — сказал Сема.

— Что «наконец-то»?

— Наконец-то вы на себя похожи. А то я испугался.

Зоя оглядела его, меня, пустые полки.

— Пальто, — сказала она. — Где мое пальто? Едем!

В Лавке нас уже ждали, Лада рассказала девочкам, что произошло. Варя с Азалией занялись Зоей, хотя она и нашла в себе силы поднять бунт, эта первая вспышка подутихла и она снова расклеилась.

— Зоя, — сказал я. — Адрес фабрики.

— Заречная, за мостом, третий переулок. Ткацкая фабрика Захарова, там вывеска.

— Сема, Ася. Едем смотреть.

— Смотреть? — спросила Ася.

— Смотреть. Пока только смотреть.

— Ясно, — сказала она и пошла за курткой.

— А я? — спросила Зоя.

— А вы остаетесь. Вас там могут узнать, нас нет. Варя, напои ее чаем.

— Уже, — сказала Варя и взяла Зою под локоть.

Фабрика Захарова была на Заречной стороне, за мостом, и найти ее было легко: над воротами висела вывеска с фамилией, читаемой с конца переулка, а из трубы за забором шел дым.

Забор был дощатый, в полтора человеческих роста, с воротами на две створки. У ворот будка, в которой сидел сторож: пожилой, в тулупе, с газетой. Больше ничего. Ни собак, ни второго сторожа, ни сигнальных нитей на створках, я проверил на ходу.

— Ничего серьезного, — сказал Сема.

— Фабрика, — сказал я. — Кто туда полезет.

Мы обошли забор по переулку и свернули в подворотню между двумя складами. Здесь снег никто не чистил, и на нем отпечатались только кошачьи следы.

— Сема, — сказал я, — подсадишь?

Он присел без слов, я встал ему на одно плечо, Ася на другое, он выпрямился, придерживая нас, и мы поднялись над забором на две головы.

За забором открывался двор: утоптанный снег, штабели ящиков под навесом, длинное кирпичное здание с рядом окон и у бокового торца, шагах в сорока от нас, приоткрытые двери, похоже, на склад, и грузовая карета с поднятым задком.

У дверей стояли трое.

Одного я узнал сразу, по описанию Зои. Толстый, с залысинами, в расстегнутой шубе на меху, он стоял, опираясь на костыль, и говорил, не глядя на собеседников. Двое других были обычные: пальто, шапки, один с папкой под мышкой.

— Он? — шепнула Ася.

— Он.

О чем они говорили, до нас не долетало.

Из дверей вышли двое грузчиков. Они несли ящик, длинный, короткими шагами, он явно был тяжелый. Уже перед самой каретой они остановились, поставили ящик, чтобы размять руки. В итоге ящик ушел в задок, карета качнулась на рессорах.

Павел протянул руку. Тот, что с папкой, пожал ее. Второй пожал тоже. Они сели в карету, задок закрыли, возница тронул, и карета покатила к воротам. Сторож вышел из будки открыть створки.

Павел постоял, глядя ей вслед, и ушел в двери.

— Он продает, — сказала Ася сквозь зубы, — ее артефакты. Я его спалю. Прямо сейчас, вместе с костылем!

— Ася, нет.

— Петр…

— Нет. — Я взял ее за запястье, уже горячее от готового вырваться пламени. — Это не наши методы. Возвращаемся. Мы видели все, что нужно.

Ася выдохнула через нос. Но руку остудила.

— Слезаем, — сказал я.

Сема присел, мы спрыгнули в снег. Он потер плечи.

* * *

Зоя выслушала до конца, не перебивая. Сидела в кресле в комнате отдыха и до последнего слова Аси не двигалась. Потом встала.

— Ублюдок! — Она прорычала это так, что даже невозмутимый Хоня, пришедший туда, где была толпа и интересность, спрыгнул с полки и ушел. — Продает мой товар! Все, Петр. Теперь я точно донесу. Распоряжаться моим имуществом он не имеет права, ни по какому договору, ни по какой бумаге.

— Не имеет, — согласился я.

— Значит, идем в стражу.

— И что вы им скажете?

— Что он продает мое!

— Он может сказать, что продал лишь свое. У него на складе ведь лежит и его товар, и ваш, кто разберет, что было в том ящике. К тому же наши с Асей показания мягко говоря не особо легитимны. — Я сел напротив. — Если он еще не распродал все, он почти гарантированно вывернется. Скажет: падчерица в расстройстве, здание продается, она на меня зла, вот и наговаривает. Истеричка. С него станется. И стража ему поверит, потому что он промышленник с фабрикой, а вы, уж простите, женщина без чего-либо за душой.

Зоя молчала.

— А даже если не вывернется, что ему будет? Штраф? Он его заплатит из ваших же денег. Для таких людей штраф не наказание, — объяснил я.

— И что мне делать?

— Лишить его того, что он ценит больше всего: денег, самоуважения или контроля над женой. — Я пожал плечами. — Всего сразу, если получится.

Зоя вскинула подбородок, и в ней поднялось что-то кровожадное. Она это почувствовала тоже и вдруг остановилась.

— Только, — сказала она, — только если это не навредит маме. Он ее задурил. Она не понимает, что делает. Я не хочу, чтобы она хоть как-то пострадала.

— Конечно, — кивнул я. — Более того, если все пойдет как надо, она с большой вероятностью бросит его первой.

— Как?

— Чуть позже. Сначала вопрос. — Я наклонился вперед. — Что вам важнее: здание вашей лавки или чтобы Павел получил по заслугам?

Зоя задумалась. По-настоящему, надолго. Варя молчала, Ася молчала, Сема у двери молчал.

— Дело, — сказала Зоя наконец. — Мне важно мое дело. Здание — это стены. Отец их купил, да, но я их не выбирала. Если Павел получит то, что заслужил, на дом мне плевать.

— Хорошо. — Я откинулся в кресле. — В таком случае, Зоя: согласитесь ли вы стать невестой Виктора Морозова?

* * *

Дом, где жила теперь мать Зои с мужем, был на Прудовой: трехэтажный, с лепниной под окнами, квартира Захаровых была на втором. Мы поднялись по лестнице, и Зоя остановилась перед дверью.

— Петр…

— Виктор, — поправил я.

— Виктор. — Она вздохнула. — Я не умею играть.

— Вам не надо играть. Вам надо молчать и смотреть в тарелку. Все остальное сделаю я.

Она позвонила.

Дверь открыла женщина лет пятидесяти, невысокая, полная, с мягким лицом, в домашнем платье с передником. Она увидела Зою, и рот у нее приоткрылся.

— Зоенька?

— Здравствуй, мама.

— Ты… — Татьяна Сергеевна взялась за косяк. — Ты пришла?

— Пришла. Мириться. — Зоя выговорила это, глядя матери в лицо. — И познакомить тебя. Мама, это Виктор Морозов. Мой жених.

Татьяна перевела глаза на меня. На светлые волосы, на черный сюртук. Мы подготовились перед этим визитом.

— Жених, — повторила она.

— Виктор Петрович Морозов, — сказал я и слегка наклонил голову.

За ее спиной в прихожую вышел Павел. Вблизи он был еще толще: шея переходила сразу в затылок. Костыль он держал под мышкой, не опираясь. Он увидел Зою, и лицо у него сложилось в недовольство. Но потом он осмыслил фамилию.

— Морозов? — Он оглядел меня еще раз. — Из тех Морозовых? Банк?

— Из тех.

Недовольство сошло с его лица. Он шагнул вперед, перекладывая костыль в другую руку, и протянул мне ладонь.

— Павел Фомич Захаров. Что же вы на пороге! Таня, что ты стоишь, проси в дом. Проходите, Виктор Петрович, проходите. Вот сюда, налево, в гостиную. Зоя, что ж ты не предупредила!

— Я хотела сделать сюрприз, — сказала Зоя.

— Сюрприз удался! — Павел засмеялся. — Проходите.

В гостиной все было, что называется, дорого-богато: тяжелые портьеры, много бархата, на стенах картины в золоченых рамах, на буфете часы под колпаком, а между ними, на видном месте, фарфоровая собака.

Я обвел все это взглядом медленно, так, чтобы было заметно.

— Уютно, — сказал я. — Портьеры, надо полагать, местной работы?

— Местной, — ответил Павел. — Лучшая мастерская в Грозове.

— Я так и понял. Выглядит крайне безвкусно.

Он улыбнулся.

— А картины? — спросил я.

— Картины с аукциона. Таня выбирала.

— Сударыня выбирала. — Я повернулся к Татьяне. — Это заметно. Женщины лучше мужчин чувствуют цвета. Во всем остальном мужчины, конечно, лучше, но тут сложно спорить.

Татьяна открыла рот и закрыла. Павел засмеялся снова.

— Виктор Петрович шутит. Садитесь, садитесь. Тань, накрой что-нибудь. Быстро, — указал он ей.

Пока Татьяна собирала на стол, Павел усадил меня в кресло, сам сел напротив, Зоя примостилась на краешке дивана и сложила руки на коленях.

— Давно ли вы знакомы с Зоей? — спросил Павел.

— Достаточно. Она поставляет моему банку накопители. Точнее, поставляла. — Я помолчал. — Скоро перестанет.

— Разумеется, — закивал Павел. — Замужней женщине не пристало.

— Вы это понимаете. Приятно. Не все понимают.

Я разглядывал фарфоровую собаку. Павел проследил за моим взглядом.

— Подарок, — сказал он. — От компаньона.

— Компаньон вас, видимо, недолюбливает. Как и вы сами.

Он открыл рот, закрыл его, и я увидел, как под щеками у него ходят желваки. Потом он засмеялся в третий раз, короче, чем в первые два.

Внутри у меня было тепло. Это было довольно грязное удовольствие, но, так как это было частью игры, я не сдерживался.

Обед собрали за четверть часа: щи, пирог с капустой, холодная телятина, соленья, водка в графине. Татьяна расставляла тарелки, не поднимая глаз.

— Хорошие щи, — сказал я ей. Это было правдой.

Она чуть кивнула.

Павел ел быстро, наклоняясь к тарелке, с хлебом в кулаке. Я положил ложку.

— Павел Фомич. Позвольте вопрос. В вашем доме принято есть, наклоняясь к тарелке, как хряк, или это по случаю гостей?

Он замер с хлебом.

— Я… по-простому. Мы люди невысокие.

— Я это вижу. Я спрашиваю, потому что Зое предстоит жить моем доме. И я бы не хотел, чтобы ее привычки происходили отсюда. — Я взял ложку. — Впрочем, ее я перевоспитаю.

Павел положил хлеб.

— Виктор Петрович… вы, я вижу, человек строгих правил.

— Единственно верных.

— Это… это хорошо. — Он налил себе. — Расскажите, какие у вас планы? На свадьбу, на жизнь. Тань, сядь. Виктор Петрович рассказывает.

Татьяна села на край стула.

Я вздохнул. Удовольствие закончилось. Теперь мне предстояло говорить то, отчего меня откровенно мутило, когда я это придумывал.