Я закрыл рот.

Хвост очереди дернулся. Те, кто не успел к князю, разом шагнули вперед, кто-то наступил кому-то на подол. В очереди зашипели.

Князь поднял руку. И обратился ко всем:

— Господа. Сегодня в этом доме главный человек не я. Протокол оставим на другой раз.

Он сошел с возвышения вместе с княгиней и пошел через зал к парадным дверям. Гости расступались.

Мендоса вошел с улицы, с мороза, в распахнутой шубе, которую тут же принял лакей. Ему было около шестидесяти. Держался он очень прямо, вперед него двигался очень крупный нос. Но первым, на что я обратил внимание, были глаза: они успели пройти по залу, пока он делал два шага, а к князю вернулись, уже все увидев.

За ним следовали трое: молодой человек с папкой, второй постарше, с пустыми руками, чьи глаза ходили по дверям и окнам, а не по гостям, и третий, широкий, в темном сюртуке, державшийся у самого плеча маркиза.

— Ваша светлость. — Мендоса поклонился князю первым. По-русски он говорил чисто, только гласные тянул чуть дольше нужного. — Благодарю за честь. Ваша светлость, — это уже княгине, и он взял ее руку и наклонился к ней. — Родриго де Мендоса. Я много слышал о вас.

— Добро пожаловать в Грозов, маркиз, — сказал князь. — Позвольте, я познакомлю вас с моими гостями.

И они пошли по залу втроем. Гости теперь уже не выстраивались. Они оставались там, где были, группами, а хозяева с маркизом подходили от группы к группе. Несколько господ все-таки попытались подойти и построиться в затылок друг другу, но к ним тут же подошел лакей, что-то сказал вполголоса. Они разошлись по сторонам.

Я неторопливо подошел к Вяземскому.

— Евгений Павлович, почему так? Очередь была, и очереди нет.

— Иберийский протокол, — сказал он. — Князь ради маркиза перешел на него. У них официальный дипломат, будь он хоть герцог, хоть барон, считается ровней любому дворянину принимающей стороны, всем сразу. Это нужно чтобы не плодить неудобных ситуаций. У нас граф, у них граф, а весят они по-разному, в каждой стране свое. Один раз поставишь их герцога выше нашего князя, и на десять лет спор. А так проще: все равны, и точка.

— И поэтому нельзя очередью?

— Именно. Очередь означает, что тот, к кому подходят, выше тех, кто подходит. А он не выше. Он равен. Поэтому они с князем как бы просто ходят и общаются.

— Разумно, — сказал я. — Даже очень.

Мендоса по ходу движения также принимал подарки. Маркиз открывал коробки, свертки, чехлы и прочее тут же, при всех, разглядывал, говорил несколько слов и передавал молодому человеку с папкой, а тот передавал дальше, туда, где у стены уже росла стопка.

Купец первой гильдии поднес ему шкатулку с самоцветами; Мендоса поднял крышку, повернул шкатулку к свету, сказал купцу что-то, отчего тот покраснел от удовольствия. Крышку закрыл. На все ушло меньше минуты.

Процесс этот был не быстрый, так что мы с Варей снова пошли по компаниям. Но разговор теперь везде был один.

— Говорят, он год содержал оружейника из Вальдеспады, — говорил Лунин. — Тот разорился, Мендоса платил за мастерскую, за дом, за все.

— Он сам его и разорил, — сказал чиновник из правления. — Оружейник отказался ставить его клеймо. Через полгода ни мастерской, ни дома.

— Откуда вы знаете?

— От консула. Он у нас обедал в четверг.

— В молодости была дуэль, — сказала дама в сером, к которой Варя хотела подойти. — Из-за женщины. Он убил человека.

— Не было дуэли, — сказал ее муж. — Был суд. Тот человек проиграл ему процесс и застрелился. Это разные вещи.

— Для вдовы разница небольшая.

— В Барсино англичане торговали верфь, — сказал Пахомский, оказавшись рядом. — Полгода, уже и цену сговорили. Мендоса приехал в пятницу, в понедельник верфь была его.

— Откуда сведения, капитан? — спросил я.

— Сам стоял в Барсино в ту зиму. Весь порт об этом говорил.

Я слушал. Лесть откладывал направо, клевету налево. Посередине оставалось немного.

Мендоса явно умел быть добрым, это было видно и без слухов, по тому, как он держал руку княгини. Доброта была настоящая.

Но при этом он был львом. Старым, седеющим, но с целыми зубами. История с оружейником, если из нее вычесть половину, говорила ровно об этом: он щедр, пока ему отвечают тем же, но отказа не прощает.

В молодости он, кажется, был жестче и дрался чем придется, но возраст смягчил его снаружи и дал ему манеры. Тем не менее внутри он скорее всего остался тем же, и, если его разочаровать всерьез, он покажет, что там внутри.

Я подумал о князе. Окажись на месте князя в тот декабрьский день, когда я предложил ему создать Око, этот человек, он не дослушал бы меня до конца. При первом слове о том, чего я знать не мог, он указал бы мне на дверь. Или и вовсе отправил бы за решетку.

Значит, с ним можно было общаться только прямо. Без игр, без недосказанностей.

Наконец, они дошли до нас. Князь остановился, княгиня рядом, Мендоса на полшага впереди них обоих.

— Маркиз, это господин Воронов, мастер-артефактор. Он занят для меня одним проектом. С ним госпожа Ростовцева.

— Сеньора. — Мендоса поклонился Варе. — Вы украшение этого вечера, и я говорю это не из вежливости. Господин Воронов.

Он протянул руку, и я ее пожал. Рука была сухая и твердая. Взгляд прошел по мне, задержался на секунду и пошел дальше, к следующей группе. Манеры были безупречны, но мы были для него просто очередными гостями этого вечера.

Отпускать его я, однако, просто так не собирался. Достал из кармана плоскую коробку темного дерева и открыл ее, презентуя Мендосе.

На черном бархате лежал монокуляр. Трубка длиной с палец, латунная, а вокруг нее и по ободу, который надевался на голову, шла роспись: белая эмаль по металлу, а по белому синим и красным сплетались травы и птицы, ни одна не повторялась.

Финифти в этом мире не существовало, я взял ее из другой жизни и переложил на латунь, как умел. В результате сформировался очень странный парадокс: вещь была очевидно «русской», но при этом не заезженной диковинкой.

Гости рядом вытянули шеи.

— Это подзорная трубка, маркиз, — сказал я. — Мне сказали, что вы любите скачки. А зрение с возрастом подводит всех, я это знаю по себе лучше, чем можно подумать. Обод надевается на голову, так что руки свободны. Выбираете глазом лошадь, и трубка будет ее держать, если не мотать головой слишком сильно. Приближение и отдаление выполняется тоже глазом: подняли бровь, ближе, опустили, дальше. Картинка при этом не дрожит. Освоите не сразу, но быстро.

Князь поднял на меня взгляд с вопросом. Я кивнул, коротко, один раз. Он правильно понял. Это был первый прототип на дороге к тому, чего он ждал. Княгиня повернула голову на мой голос и слушала про трубку с той же улыбкой, что и про все остальное.

Мендоса взял монокуляр из коробки. Молодой человек с папкой шагнул вперед принять его, но маркиз, не глядя, отвел его руку.

Надел обод на голову. Приложил глаз к трубке. Повел глазом по залу. Повернулся, ведя кого-то взглядом через весь зал. По его лицу я понял: трубка работает.

— Так, — сказал он себе под нос. Поднял бровь. Опустил. И перешёл на испанский: — Так. ¡Qué interesante, piénsalo!

Я знал эту фразу: «Как интересно, только подумайте!».

Он снял обод, повернул трубку к люстре и стал разглядывать роспись, близко, почти касаясь носом эмали.

— Сами делали? — сразу спросил он.

— Сам.

— И роспись?

— И роспись.

— Maravilloso, maravilloso, — говорил он, что переводилось как «чудесно-чудесно». — Такого узора я не встречал ни у вас, ни у нас. Откуда он?

— Из головы, маркиз. Я хотел, чтобы вы ощутили русский колорит, но чтобы это не было чем-то приевшимся.

— Вам удалось. Это хорошая работа, господин Воронов. Очень хорошая. — Он повернул трубку еще раз. — Это то, над чем вы работаете для князя?

— Не совсем.

— Не совсем? — повторил он и перевел глаза на князя. Князь не изменился в лице.

Мендоса опустил трубку в коробку, но ее из рук не выпустил.

— У меня есть друзья, — продолжил он. — Старики, вроде меня, которые ходят на скачки и ничего не видят дальше первого столба. Не согласитесь ли вы сделать еще парочку таких? Я бы их подарил своим друзьям.

Вот этот момент.

— Маркиз, — сказал я. — Для вас мне не жаль было бы сделать и десяток в подарок. Но, если говорить о долгосрочном сотрудничестве, а я хотел бы говорить именно о нем, разумнее остальные не дарить, а продать. Цена будет честная.

Чиновник из правления открыл рот и не закрыл.

Мендоса засмеялся. Громко, запрокинув голову. Лакей с подносом оглянулся на этот смех через ползала.

— Продать? ¡Bravo, jovencito, muy valiente! — Это означало: «Браво, молодой человек — очень смело!». — Что же, вы правы, господин Воронов. Подарок стоит ровно столько, сколько стоит, и на этом кончается. А дело с обоюдной выгодой дороже любого подарка и никогда не кончается. Я покупаю. Десять штук. Через полтора месяца, самое большее два, я вернусь из столицы и отплыву домой. Успеете?

— Успею.

Я сказал это сразу, не считая. Сделать десять трубок по готовой схеме было в разы проще, чем сделать первую. Об иберийских товарах для Лавки я не сказал ничего. Обещание сотрудничества я уже получил. Довесить к нему ввоз можно потом, а не посреди зала, где на нас смотрят три сотни человек и князь.

— Успеете, — сказал Мендоса и добавил, что верит мне: — Te creo. — Он передал коробку молодому человеку с папкой, и тот принял ее двумя руками. — Мы еще поговорим, господин Воронов. Сеньора.

— Маркиз, — сказала Варя.

Князь повел его дальше. Княгиня, проходя мимо, чуть повернула голову в мою сторону. Что она услышала в моем голосе, я не понял.

Через минут двадцать официальная часть кончилась. Лакеи раздвинули столы у буфета, поднесли подносы с закусками и бокалами, музыка в углу заиграла громче. Толпа перемешалась. Князь ходил между гостями один, княгиню усадили в кресло у окна, где вокруг нее тут же собрался кружок дам.

Мендоса ходил тоже. Свита оставалась поодаль, только широкий в темном сюртуке не отставал от него ни на шаг. Мы с Варей взяли по бокалу. Я успел выпить полглотка, когда Мендоса подошел к нам сам. Секретарь остался у колонны.

— Господин Воронов. Позвольте вопрос. Князь представил вас как мастера. Не как дворянина. А здесь, насколько я понимаю, все дворяне.

— Я не дворянин, маркиз. Я хозяин лавки. Артефакты, починка, кое-что свое.

— И как хозяин лавки попадает на такой вечер?

— За два года у человека, если он работает честно, качественно и изобретательно, набираются знакомства. У меня их набралось достаточно, чтобы кто-то прислал мне приглашение.

— Кто-то? — повторил Мендоса.

— Кто-то.

Он усмехнулся, не настаивая.

— Что же, всего два года, и у вас в кармане вещь, которой нет ни у кого. Вы это заслужили, господин Воронов. Приглашение, я имею в виду. И вот что я вам скажу. Если у вас найдется еще что-нибудь вашего изобретения, я буду рад это увидеть. Разумеется, — он поднял бокал, — на взаимовыгодной основе. ¡Tú a mí, yo a ti!

Он засмеялся снова, и на этот раз я засмеялся вместе с ним.

Ближе к полуночи князь поднялся на возвышение и постучал ножом по бокалу. Музыка смолкла.

— Господа. Я не мастер речей, вы это знаете. Скажу коротко. Сегодня в моем доме гость, которого ждет столица, но первым получил его Грозов. Я не собираюсь его отдавать раньше срока. За маркиза де Мендосу. За Иберию. За то, чтобы наши корабли ходили друг к другу чаще.

Зал поднял бокалы. Мендоса поднялся на ступень рядом с князем и поднял свой.

— Ваша светлость. Господа. Я скажу еще короче. Меня принимали во многих домах. В этом доме мне впервые за долгую дорогу захотелось остаться. За хозяина. За хозяйку. — Он повернулся к креслу у окна и поклонился княгине. — И я, разумеется, не могу позволить этому вечеру закончиться, не чокнувшись с каждым из вас.

Он сошел в зал и двинулся по кругу, от группы к группе, с каждым касался бокалом и говорил два-три слова. Широкий в сюртуке следовал за ним. Дошел до нас.

— Господин Воронов. Сеньора.

Бокалы коснулись. Стекло звякнуло, и мой взгляд упал на его бокал.

Шампанское в нем было то же, что и у меня: та же пена, тот же цвет. Только не совсем тот. У меня в бокале вино было соломенное, а у него на волос темнее, к золоту.

Мендоса пошел дальше.

Я остался с бокалом в руке, глядя ему в спину. Показалось? Свет от люстр, толщина стекла, вино из другой бутылки. Все это, конечно, могло быть. Но за шестьдесят лет за верстаком я научился одному: если глаз что-то заметил, значит это как минимум надо перепроверить.

Я сунул руку в жилетный карман, достал перстень и надел на палец, камнем внутрь, чтобы не привлекать внимания.

Чувство маны обострилось разом. Люстры, накопители в них, амулеты на гостях, все это пошло ко мне волной. Я отсек лишнее. Но бокал Мендосы был уже далеко, шагов за тридцать, в толпе. На таком расстоянии я не ощущал ничего.

— Подожди меня здесь, — сказал я Варе. — Я быстро.

— Что случилось?

— Пока не знаю.

Я пошел к князю. Преследовать Медосу в толпе было глупо, а круг замкнется там, где начался. Я пробирался через толпу боком, извиняясь. Люди пропускали меня, не понимая, куда я тороплюсь, когда все стоят на месте.

Мендоса вернулся к возвышению раньше меня. Он подошел к князю, они коснулись бокалами. Оба подняли их, глядя друг на друга.

Я протолкнулся еще на два шага и ощутил.

В его бокале была нить. Тончайшая, тоньше волоса, свернутая в вине так плотно. Маны в ней хватило бы на искру, не больше, но она была.

Час назад, когда мы жали друг другу руки, я тоже видел его бокал, но ничего не заметил. Значит, это не его снадобье от хмеля или что-то подобное, не то, что он сам велел себе налить.

Ошибись я сейчас, и заказу конец. Но я не мог рисковать чужой жизнью ради выгоды. Я сделал шаг через первый ряд гостей, потом второй к Мендосе и князю, вытянул руку и выбил бокал из руки маркиза прежде, чем он поднес его к губам.

Бокал ударился о ступень и разлетелся. Вино брызнуло на паркет.

Меня тут же взяли за плечи сзади и швырнули на пол. Широкий в сюртуке навалился на спину, кто-то второй прижал колено к затылку.

— Держать, — сказал князь над моей головой.

Голос был ровный. Этот голос я помнил по кабинету, и помнил, что за ним могло последовать.

— Что это значит? — Мендоса говорил медленно, и русский язык у него сделался хуже. — Ваша светлость, я хотел бы понять.

— Я тоже хотел бы понять, маркиз. Но не сейчас. Господин Воронов испортил лучший момент вечера. Я велю его увести, и мы продолжим. С вашего позволения.

Мендоса помолчал.

— Нет, — сказал он. — Спросите его. Déjenlo hablar. Я хочу услышать.

Колено с затылка убрали. Меня подняли на колени. Я поднял голову.

— Ваша светлость. Маркиз. В бокале была мана. Тонкая нить, свернутая в вине. Я не знаю, что это. Может быть, вообще ничего. Тогда я прошу прощения за испорченный тост. Но допустить хотя бы возможность, что маркиза отравят у вас в доме, я не мог.

Мендоса смотрел на меня сверху, и лицо у него переменилось. Князь разглядывал лужу под моими коленями.

— Мана в бокале, — сказал он. — Господин Воронов, вокруг маркиза три мага, и еще двое моих. Ни один из них ничего не ощутил.

— Я знаю, ваша светлость.

— И тем не менее вы ощутили.

— Да.

Он молчал. Потом повернулся к лакею.

— Собрать все, что на полу. Вино, осколки, все до капли. Артефактную службу сюда. Пусть проверят, и я хочу знать результат в кратчайшие сроки. — Он повернулся к широкому в сюртуке. — Господина Воронова и его даму в малую гостиную. Под охрану. До результата.

Варя протолкнулась к нам сама. Меня подняли и нас повели.

Малая гостиная оказалась комнатой в два окна, с диваном, двумя креслами и незажженным камином. Дверь закрыли снаружи. За дверью двое переговаривались вполголоса. Я снял перстень и убрал в карман.

— Ты все сделал правильно, — сказала Варя.

— Я знаю.

— Нет, ты послушай. Ты все сделал правильно. Даже если там ничего нет.

— Я знаю, Варя. Я сделал бы это снова, и я это сказал.

— А если там ничего нет?

— Тогда я извинюсь еще раз и сделаю маркизу десять трубок бесплатно.

[Не может у тебя обойтись без происшествий. Эх…]

— Нашим уже рассказала?

[Конечно. Ася хотела ехать сюда, просто я ее отговорила. Сема тоже хотел. Его отговорить было труднее.]

Варя засмеялась. Тихо, чтобы не слышали за дверью.

— Что он сказал?

[Что если Петра тут будут держать всю ночь, то он привезет ужин.]

Мы сидели на диване и ждали. Она положила голову мне на плечо. Прошел час, может, больше: на свои часы я не глядел, а других в комнате не искал.

Наконец в дверь постучали, и она открылась.

— Господин Воронов. Госпожа Ростовцева. Его светлость ждет вас в кабинете.

Кабинет был тот же, что в декабре, только за окном была ночь, и лампы горели все, какие были. Стол под синим сукном, шкафы, столик с картой в флажках. Ничего не изменилось.

Мендоса сидел в кресле у стола. Улыбка сошла с лица, без нее нос стал крупнее, а глаза глубже.

Перед князем на сукне поблескивала склянка с мутной жидкостью, рядом лист с печатью.

— Садитесь, — сказал князь.

Мы сели.

— Я буду краток. В бокале был яд. — Он тронул склянку пальцем. — Не смертельный, но опасный. В возрасте маркиза, если бы он выпил бокал полностью…

— А в Иберии иначе не пьют, — хмыкнул Мендоса.

— Этот сон мог стать комой, и врачи не поручились бы за исход. Цвет, вкус и запах были скрыты магией. Скрыты хорошо. Трое магов рядом с маркизом и двое моих ничего не почуяли.

— Хорошо, но не идеально.

Князь долго разглядывал меня.

Мендоса встал. Он подошел ко мне. Я поднялся ему навстречу.

— Господин Воронов. — Он пожал мою руку и не выпустил ее. — Я обязан вам если не жизнью, то здоровьем и репутацией. Это не слова. Я ведь не говорю таких слов. Я запомню. Gracias de todo corazón.

В слова на испанском он вложил благодарность от всего сердца.

— Я рад, что не ошибся, маркиз. Лишь этому.

— Я тоже рад.

— Господин Воронов, — сказал князь. — Меня интересует вопрос. Пять магов пятого ранга не ощутили в бокале ничего. Вы ощутили. Как?

Я думал над этим ответом всю дорогу от гостиной до кабинета.

— Это мой дар, ваша светлость. Единственный, если по совести. Я чувствую ману острее, чем большинство магов. Я с этим родился, и на этом держится все мое ремесло.

Он помолчал. Мендоса смотрел на князя, князь на меня. Потом князь взял со стола лист с печатью, сложил его вдвое и убрал в ящик.

— Кто это сделал, мы будем искать. Вас это уже не касается. — Он встал. — Господин Воронов, я благодарю вас. Вы свободны, оба. Карета будет ждать.

— Спасибо, ваша светлость.

Мендоса проводил меня до двери кабинета. У двери он сказал, тихо, только мне:

— Десять трубок, господин Воронов. Срок тот же. Заплачу вдвое.

— Цена будет та же, маркиз. Я не наживаюсь на спасении жизней.

Он задержал на мне взгляд. Улыбка вернулась на лицо, не вся, половина.

[Милый. Он тебя проверял. Ты прошел.]

«Я знаю».

Княжеская карета довезла нас до Тихого канала за четверть часа. Набережная лежала под снегом, канал подо льдом. У наших дверей двое в шинелях повернули головы на карету с гербом. Один узнал меня и козырнул.

— Поздно вы, господин Воронов.

— Поздно.

Я толкнул дверь.

* * *

— Даже записки не прислали, — сказала Ася и положила ложку. — Ни строчки. Человек спас иностранного маркиза посреди княжеского дома, а ему потом «вы свободны, карета ждет».

Столовая по утрам была самой светлой комнатой в доме: окно на канал, стол под скатертью, шесть стульев, из которых занято пять, и Хоня на шестом, с передними лапами на краю стола. Ася сидела ко мне лицом, с ложкой, которой она размахивала больше, чем ела.

— Хотя бы письмо прислали бы, — сказала Варя. — Что, так сложно? Три дня прошло!

— Забудьте, — отмахнулся я. — Мало ли что.

Азалия, которая до сих пор молча резала хлеб, подняла глаза.

— Он всегда так. Спасет, отмахнется и пойдет работать. Я это проходила с музеем. Не трогайте его, он не изменится.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что. Хлеб берите.

Я взял хлеб.

— Мне сегодня к Зое, — сказал я. — Для Ока нужен генератор. Маленький, таких в открытой продаже не найдешь. Если у нее нет, придется делать самому, а это еще время… эх.

— Я с вами, — сказал Сема. Он доел, вытер рот и пошел за шапкой, не дожидаясь ответа.

Хоня проводил его взглядом и придвинул лапу к моей тарелке.

На двери «Грозовой силы» висела табличка «Закрыто». Шторка на стекле был задернута.

Я остановился на крыльце. Полдень, вторник. Но у Зои закрыто.

— Может, решила сделать себе выходной? — сказал Сема.

— Она трудоголичка, — покачал я головой. — Однажды работала с температурой сорок.

Я постучал. Подождал. Постучал еще раз, громче, костяшками по стеклу.

За шторкой что-то сдвинулось. Потом угол шторки отогнулся, и в щели показалась половина лица: глаз, бровь, прядь волос.

— Закрыто, Петр. Я приболела.

Голос был не больной, но и не ее обычный. Такой голос у девушки я вполне мог узнать.

[Милый, она плакала. Только что.]