— Планы простые, — сказал я. — После свадьбы Зоя переезжает в мой дом. Из дома она выходить не будет. Без моего разрешения, я имею в виду. Прислуга есть, магазины ей ни к чему, подруги тем более.

— Подруги? — тихо спросила Татьяна.

— У замужней женщины не должно быть подруг, сударыня. У нее есть муж. Все остальное отвлекает. — Я отпил из стакана. — Далее. Дети. Я хочу не меньше пяти. И желательно поскорее, потому что Зое двадцать девять, а после тридцати женщина, будем говорить прямо, становится неликвидной.

Зоя смотрела в тарелку и не поднимала глаз.

Татьяна побелела.

— Далее, — сказал я. — Скажу сразу, чтобы потом не было разговоров. У меня есть еще одна кандидатка. В невесты. Она сейчас в столице. Мы с Зоей, разумеется, поженимся, я человек слова, но встречаться с той я не перестану. Это не должно никого удивлять.

— Как… — Татьяна произнесла это почти шепотом. — Как вы можете о таком думать? Так прямо? При ней?

— А что в этом такого? — Я изобразил недоумение, самое искреннее, какое мог. — Уверен, Павел Фомич в этом вопросе со мной согласен. Мужчина обеспечивает, мужчина решает. Какая разница, что думает Зоя? Мужчина знает лучше.

Павел кивал с улыбкой. Только на упоминании «кандидатки» он замер, но, думаю, не потому, что ему претила идея измены. Скорее ему не понравилось, что я сказал это вот так вслух, при столе.

[Милый. Она смотрит не на тебя. Она смотрит на него.]

Я перевел взгляд. Татьяна сидела, повернув голову к мужу, и смотрела на его кивки.

Это работало и, как бы мне ни было мерзко, нужно было продолжать.

— Виктор Петрович, — сказала она и встала. — Я вас прошу… Это моя дочь. Вы не можете так о ней говорить.

— Могу, — сказал я. — И буду. И скажу еще одно, раз уж мы заговорили откровенно. С таким отношением ко мне, сударыня, в вашем доме, я, скорее всего, буду против того, чтобы Зоя с вами виделась после свадьбы. Мне не нужны в семье такие разговоры.

Татьяна выпрямилась.

— Зоя, — сказала она. — Зоенька. Я против. Я против, чтобы ты за него выходила. Слышишь? Я не позволю.

Зоя подняла голову от тарелки. Медленно. И развела руками.

— Мама. Ты все мне твердила: найди мужа, найди мужа, найди хоть какого. Я нашла. Такого же, как ты себе нашла.

Она не врала, когда говорила, что не умела играть, но в этих словах, полных желчи, горечи, злобы и боли, игры не было ни на грамм.

Татьяна открыла рот, и ничего не сказала. Я встал.

— Так, — произнес я. — Я вижу, как ко мне относятся в этом доме. Я думал, что иду в семью, а попал на допрос. Свадьбу, я думаю, лучше отменить. Зоя, я ухожу.

Позади загремел стул: Павел вскочил, костыль стукнул о паркет.

— Виктор Петрович! Виктор Петрович, постойте! Танюша не так выразилась, она женщина, она разволновалась. Постойте, я вас прошу. Это недоразумение. Я вам объясню…

Я остановился в дверях гостиной, не оборачиваясь.

— Что вы мне объясните?

— Что она не то имела в виду. Что мы очень рады. Очень! Это же честь, Виктор Петрович, для нашей семьи. Вы не думайте на нее, она отойдет, я с ней поговорю.

— Поговорите? — Я повернулся к нему вполоборота. — Хорошо. Я согласен пообщаться с вами лично. Но говорить о делах здесь, при женщинах, я не буду. Если хотите, встретимся отдельно. Вдвоем.

— Конечно! Конечно, вдвоем. Я зайду в банк завтра же…

— Нет. — Я покачал головой. — Не в банк. Если мы все-таки станем семьей, Павел Фомич, я хочу выразить уважение тестю. Я приду к вам. На фабрику. Завтра.

Он растерялся, потом просиял.

— Завтра. Буду ждать. С утра, с самого утра.

— Договорились. Зоя. Собирайся. Мы уходим.

Зоя встала, взяла пальто и пошла за мной, не глядя на мать.

Татьяна осталась стоять у стола.

На улице я прошел десять шагов, свернул за угол и остановился. Тяжело выдохнул, поднял глаза к потемневшему небу.

— Зоя. Простите меня. За все, что я там наговорил.

— Это ведь было не то, что вы на самом деле думаете?

— Конечно нет, тьфу! — я нагнулся, взял горсть снега и стал тереть им язык. Снег был чистый и холодный настолько, что язык онемел на второй горсти. — Отвратительно!

— Что вы делаете?

— Мою рот.

— Петр…

— Помогает. Честно.

Она смотрела на меня, потом фыркнула. Один раз, коротко. Потом еще раз.

— Вы иногда такой странный.

— Вы не первая, кто мне это говорит.

Она кивнула и замолчала. Стояла, засунув руки в рукава, и было видно, что ей было плохо. Но и правда не из-за меня.

— Это было нужно, — наконец сказала она себе. — Это было нужно, и это сработало. Все. Едем домой.

* * *

Контора фабрики Захарова находилась в нескольких кварталах: две комнаты, в первой конторщик за высоким столом, во второй хозяин.

Павел встретил меня в дверях. Он шел ко мне через первую комнату, не опираясь на костыль, а неся его, и на лице у него было столько радушия, что мне стало тошно.

— Виктор Петрович! Прошу, прошу. Сюда, ко мне. Федор, чаю. Нет, не чаю. Федор, ты знаешь.

Федор кивнул и исчез.

Кабинет вмещал письменный стол, два кресла для посетителей и шкаф с образцами ткани. Павел усадил меня, сел сам, и первое, что сделал, это стал извиняться.

— Виктор Петрович, за вчерашнее. Я вам как мужчина мужчине. Танюша погорячилась. Она женщина, у нее нервы, дочь пришла, тут любая мать… Я с ней поговорил. Она все поняла. Она очень сожалеет.

— Сожалеет?

— Очень! Она просила передать…

— Хорошо.

Я откинулся в кресле, и он выдохнул. Федор внес поднос: графин, две рюмки, лимон. Павел налил.

— За знакомство. По-настоящему.

Я взял рюмку и поставил обратно.

— Знаете, Павел Фомич. Ваша жена, это ладно. Мало ли что бабе взбредет. Женщина сказала, женщина забыла. Меня не это напрягает.

Он замер с рюмкой на полпути.

— А что?

— Что вы позволили ей это сказать. При мне. При госте. Мужчина, который не держит жену в послушании, это не мужчина. Мужчина должен контролировать все, что в его доме. Жену, дочь, прислугу, кошку. Иначе какой он хозяин?

Павел поставил рюмку.

— Виктор Петрович, я вас уверяю, дома я хозяин. Это она… это случай. Первый раз. Она вообще тихая, вы бы поглядели. Что я скажу, то и делает. А вчера, ну, дочь, растерялась. Больше такого не будет, даю слово.

— Слово.

— Слово!

— Хорошо. — Я повернул рюмку на столе, за ножку. — И все-таки, Павел Фомич, я не уверен, что жениться на Зое разумно.

Он подался вперед так, что кресло скрипнуло.

— Виктор Петрович! Помилуйте! Зоя, это же… она умница, она работящая, она вам будет… вы же сами вчера убедились, тихая, скромная. Это же лучшая партия, что для нее, что… — он осекся, — что для вашей семьи, я имею в виду, породниться…

— Дело не в Зое.

— А в ком?

— В вас.

Он замолчал.

— Если нам с вами предстоит стать одной семьей, мне нужна уверенность, что вы в состоянии контролировать свое окружение. Свою жену, свой дом, свои деньги. Вчера я в этом усомнился. — Я сложил руки. — Я навел справки, прежде чем свататься. Вы, надо полагать, понимаете, что человек моего положения не делает предложений вслепую. Здание, где была лавка Зои, выставлено на торги. Тридцать пять миллионов. Так?

— Так.

— Куда пойдут деньги?

— Деньги… — Он потер залысину. — Ну, Танюша хотела положить в банк. В ваш, кстати, в Морозовский. Под процент. Чтобы…

— Татьяна хотела?

Я сказал это негромко. Он остановился.

— Татьяна хотела, — повторил я. — Павел Фомич. Вы только что дали мне слово, что дома хозяин вы. И тут же сообщаете, что ваша жена решает, куда положить тридцать пять миллионов. Как это понимать?

— Это… это здание ее, я думал…

— Здание ее. Деньги ваши. Все деньги в доме — это деньги мужчины, иначе зачем он? — Я наклонился к нему. — К тому же деньги в банке под процент — это мертвый груз, это стабильность для слабаков и идиотов. Я банкир, я знаю, что говорю. Процент съедят цены, остаток съест время. Деньги должны работать. Их вкладывают в дело. В живое дело, которое растет.

Павел кивал. Часто.

— Вы правы, — сказал он. — Вы совершенно правы, Виктор Петрович. В дело. Я и сам о таком думал. Только… в какое? У меня фабрика, но фабрика… это сложно масштабировать быстро. Может, у вас есть какие-то идеи? Я готов прислушаться к вам, раз уж мы породнимся.

Я помолчал, будто взвешивая, стоит ли ему говорить.

— Есть одна. Не для всех. «Черный Лев». Перевозки. Слышали?

— Слышал! Ростовцевы. Большая фирма.

— Большая и растет. Мы, Морозовы, держим там долю. Сейчас они берут новых партнеров под расширение. Тридцать пять миллионов, это пакет, с которым вы войдете туда партнером.

— Крупным партнером, — проговорил Павел. Глаза у него сделались круглые.

— Если успеете. Прием ограничен.

— Успею! Виктор Петрович, я… это же… — Он привстал. — Куда идти? К кому?

— К Николаю Ростовцеву, разумеется. Скажете, от меня. Он поймет.

— От вас. Конечно. — Он сел, встал снова. — Господи. Я вам так благодарен…

— Одно условие. — Я поднял палец. — Татьяне ни слова.

— Ни слова, — сказал он. — А… почему?

— Потому что это не ее дело. И не ее деньги. Она вышла за вас, Павел Фомич. Ее деньги стали вашими в ту минуту, когда она подписала бумаги. Вы ведь подписывали бумаги?

— Подписывали. — Он усмехнулся, коротко, как для своих. — Я не дурак.

— Я вижу. — Я встал. — Тогда мы договорились.

Он вскочил, схватил мою руку двумя своими и тряс ее, пока я не забрал.

— Спасибо. Виктор Петрович. Спасибо. Я это не забуду.

— Не забудете, — согласился я.

Федор открыл мне дверь.

* * *

Ночью фабрика была черная, только в будке у ворот горел фонарь, и в его свете было видно, как сторож клюет носом над газетой.

Мы подошли с подворотни, с той же, откуда смотрели через забор. Ася шла первой.

— Он не спит, — шепнула она. — Дремлет.

— Усыпи.

Она подняла ладонь, в воздухе запахло маной. Сторож зевнул, зевнул еще раз, положил голову на газету и задышал ровно. Ася опустила руку.

Сема снял воротину с крюка, потом вторую, после чего отправился за каретой. Мы с Асей прошли двор до боковой стены.

Замок на дверях склада был магический, но простенький. Я присел перед ним с инструментом, и не прошло и пяти минут, как затвор щелкнул.

— Быстро, — сказала Ася.

— Мастерство не пропьешь.

Внутри, за дверью, лежало то, что раньше занимало полки у Зои. Ящики стояли в три яруса, между ними торчали заводские огромные накопители, укрытые рогожей.

— Ее, — сказала Ася. — Все ее. Вон клеймо.

— Грузим.

Сема уже подвез первую телегу к самым дверям, за второй, пока он таскал тяжести, отправился я. Чтобы не палить свет в фонарях, Ася подсвечивала ему под ноги пламенем. Сема носил, без особого труда поднимая даже тяжеленные, в две-три сотни килограммов ящики. Я как мог помогал телекинезом.

За час склад опустел. Я закрыл дверь, запер замок, мы выехали наружу, после чего Сема вернул воротины на место. Сторож спал.

Дорога через мост, вдоль канала, к нашим дверям. Пост у дверей повернул головы, узнал Сему на козлах и отвернулся. Еще часа полтора заняла разгрузка, пока что не в торговый зал, а на склад.

[Ох. Ох, милый! Сколько тут! Какое все… тяжелое! Милый, я прошу расширения. Прямо сейчас. Мне есть куда, я чувствую!]

«Не сейчас».

[Почему?]

«Потому что это не наше. Это Зоино. Мы его вернули ей. Если Зоя согласится в итоге к нам переехать — тогда вернемся к этому вопросу, а пока что терпи».

Лада помолчала.

[Ты прав. Мне обидно, но ты прав. Ладно. Подожду. Я умею ждать, ты знаешь.]

«Знаю».

Зоя в Лавке в ту ночь не ночевала. Она ушла к себе на квартиру еще с вечера, по моему слову: если Павел утром хватится товара, он должен найти падчерицу дома.

И действительно, на следующей день около полудня она приехала с новостями:

— Он приходил.

— И что?

Зоя стянула перчатки.

— Требует, чтобы я подала заявление в стражу. Кража, конечно, у него на складе, но товар мой и заявлять должна я, у него на эти ящики никаких бумаг нет.

— И что вы?

— Я сказала, как договорились. — Она заложила руки за спину и произнесла, копируя себя вчерашнюю, тихую, с глазами в тарелку: — «Павел, мне уже все равно. Я выхожу за Виктора. Виктору мои накопители не нужны. Хотите их вернуть, ищите сами».

— А он?

— Ушел. Хлопнул дверью и ушел. Это было так приятно! — Зоя посмотрела на меня. — Это ведь победа? Первая?

— Первая, — кивнул я, — и не единственна.

Сема вышел со склада, поманив Зою.

— А тут все ваше.

Зоя подошла к складу, заглянула внутрь и минуту стояла молча.

— Спасибо, — сказала она. Потом повернулась ко мне. — Показывайте ваше Око. Я хочу видеть, куда встанет мой генератор.

Генератор был с орешек, в латунном корпусе, с двумя выводами.

Зоя принесла его из одного из ящиков и положила мне на верстак, а потом мы часов пять изучали Око, я показывал свои наработки, а она очень по делу критиковала.

* * *

Через три дня здание, где раньше располагалась «Грозовая сила», продали. Зоя принесла газету с объявлением, положила на прилавок и долго стояла молча. Как бы она ни храбрилась, ей, очевидно, был дорог этот дом.

Еще через два дня пришел Николай.

— Захаров приходил, — сказал он с порога. — Вчера. Подписал все, почти не читая. Двадцать восемь миллионов, по идее это все, что у него осталось после налога с продажи.

— Отлично, — кивнул я.

— Еще как. — Николай снял шапку. — Деньги фирме не помешают, мы хотим наладить поставки в Москов.

* * *

А еще через день Зоя приехала снова. И на этот раз не одна.

Татьяна Сергеевна вошла за дочерью в зал и остановилась у первой витрины, не зная, куда деть руки. Глаза у нее были красные. На левой скуле, под глазом, горел синяк, свежий, синий с желтизной по краю, который она пыталась прикрыть прядью.

Я увидел его и ощутил, как внутри поднимается злость.

— Варя, — сказал я ровно. — Проводи Татьяну Сергеевну и Зою в мой кабинет, пожалуйста.

При виде меня Татьяна застыла.

— Вы…

— Петр Воронов, — сказал я. — Артефактор. Хозяин этой лавки. Татьяна Сергеевна, мне нужно сказать вам несколько вещей, и первая из них: простите меня. За то представление и за все, что я говорил у вас в доме. За каждое слово. Я не Морозов, я не жених Зои, и я не думаю ни одной из тех гадостей. Мы с Зоей сыграли это, чтобы вы со стороны посмотрели на человека, за которого вышли. А теперь, пожалуйста, пройдемте наверх, нам есть, что обсудить.

Сема ушел за продуктами час назад и должен был вернуться уже скоро. Нельзя было позволить ему увидеть Татьяну в таком состоянии без некоторой подготовительной работы. Если бы он увидел эту скулу, Павла Фомича собирали бы потом по частям, в буквальном смысле, и я бы, боюсь, никак не смог бы ему помешать.

Мы втроем зашли в кабинет и я закрыл дверь. Зоя усадила маму на стул и села сама. Татьяна молчала долго. Потом вздохнула.

— Я поняла, — сказала она. — То, что вы хотели показать, когда он начал кивать и улыбаться в ответ на все те гадости. Я поняла: он тоже так думает. Про Зою. И про меня. А я не замечала. Два года. Действительно слепая.

— Вы не слепая. Вас обманывали.

— Это одно и то же, когда тебе пятьдесят. — Она тронула скулу и убрала руку. — Вчера я спросила, положил ли он деньги в банк. Мы так договорились, в банк, под процент, на нашу старость и Зое. А он засмеялся. Сказал: «какой банк, деньги в деле, я теперь партнер в „Черном Льве“». Меня будто обухом по голове ударили. Я спросила, как это, не спросив меня. А он сказал, что спрашивать не обязан. Что я его жена, и что у меня на эти деньги никаких прав нет, а у него есть. И что если я еще раз… — Она замолчала. — Мы поругались. И он меня ударил. Я, конечно, наивная дура, но в этот момент даже я поняла, за кого вышла.

Зоя протянула руку и положила ее на ладонь матери.

— Простите, — сказал я. — Еще раз. Это случилось из-за нашего спектакля.

— Не вы меня били, — сказала Татьяна. — И спросила бы я все равно, рано или поздно. — Она повернулась к дочери. — Я разглядела, какой он. Поздно, но разглядела. Только это ничего не меняет, Петр Алексеевич. Вы не знаете. Мы подписали брачный договор. Перед свадьбой. Паша сказал, так принято у деловых людей. По нему я не имею прав на его имущество. А он на мое имеет.

— Я знаю, — сказал я.

Она подняла брови.

— Во-первых, он мне сам сказал, а во-вторых, я этого ожидал. Оттого и спросил у вас, — я повернулся к Зое, — что вам важнее: дом или месть Павлу. — Я развел руками. — Здание не вернуть, это правда. При разводе вам полагается, если я правильно считаю, четырнадцать миллионов. Не считая остального.

— Четырнадцать, — сказала Татьяна. — Из тридцати пяти. А еще четырнадцать он положит себе в карман, как плату за то, что я была такой дурой.

— Не положит, — покачал я головой.

— В смысле?

Я наклонился вперед.

— «Черный Лев», в который он вложил деньги, принадлежит Николаю Ростовцеву, брату моей девушки, той девушки, что проводила вас наверх. Николай — мой хороший друг. Когда Павел пришел к нему, Николай убедил его не просто вложить деньги в фирму, а купить невозвратные акции. Партнерский пакет. Забрать эти деньги обратно он теперь не может: за досрочный выход из сделки Павел будет вынужден заплатить не только комиссию с денег, но и конский штраф. Надо внимательнее читать договор, что подписываешь.

Татьяна смотрела на меня круглыми глазами.

— А значит, четырнадцать миллионов при разводе ему придется выплатить вам из своих денег. Фабрика, дом, сбережения. — Я откинулся в кресле. — И я совсем не уверен, что у Павла Фомича есть четырнадцать миллионов в ближнем доступе. А после того как я познакомлю вас со знакомым юристом, он не сможет отложить выплаты, ему придется рассчитываться здесь и сейчас.