Я сел за стол и прочел вслух, целиком, как читал все его письма.

'Мастер. Мне известно, что полки у вас пусты, а поставщики глухи. Денег не предлагаю, вы их не возьмете. Предлагаю сведения и небольшое дополнение.

Через полторы недели в Грозов приходит торговый флот Иберийского королевства. Капитан флота там не главный. Главный там маркиз Родриго де Мендоса: меценат, друг покойного короля, отец фаворитки нынешнего. В Иберии он зовется советником министра торговли. Такой должности не существует, но ни одно торговое соглашение королевства без него не подписывается.

Король послал его расположить императрицу и увести ее взгляд от Британии, с которой после прошлогоднего дела с бейнбриджскими соснами и совместной ловли сепаратистов империя сдружилась теснее, чем Иберии хотелось бы.

В Грозове маркиз пробудет несколько дней. Бал в его честь у князя и скачки на ипподроме, которых он не пропускает ни в одной стране. Также он без ума от диковинок, особенно русских, а с теми, кто ему по нраву, он теплый и щедрый человек.

Впечатлите его подарком, и, если разыграете все правильно, Лавка получит свой канал поставок из Иберии, до которого не дотянется ни одна столичная рука.

Прилагаю два приглашения на бал. Чем впечатлять, решать уже вам'.

Подписи не было, как и всегда. Я положил приглашения на стол: плотные, с гербом князя, на два лица.

[Опять он. Опять помогает, и опять я не знаю, чем это кончится.]

Ася кивнула.

— Ну? — сказала Варя.

— Что «ну»?

— Идем на бал. — Она положила ладонь на приглашения. — Петя, нам надо это сделать. Иберийские вещи в Грозове очень мало кто продает.

— До срока, поставленного князем меньше двух месяцев, — сказала Ася. — Десять дней на подарок, Варь. Петру может не хватить времени на все.

— Да, — кивнул я. — Ибериец уплывет. Князь останется. Между ними и выбирать нечего.

— К тому же, даже если все выйдет, — вставил свое Сема, — первая поставка придет когда?

— Через несколько недель в лучшем случае, — сказал я. — А то и через полтора-два месяца. Море, таможня, их порядки.

— А полки ждать не могут, — сказала Ася.

Я потер переносицу.

— Но это действительно рынок, до которого не дотянутся ни Навский, ни Устюгов. Я не знаю, что важнее. Надо подумать.

Никто не возразил.

Аукцион я отложил. Ушел в мастерскую и развернул чертеж, чтобы собраться с мыслями. До обеда просидел над оптической частью, после обеда вернулся к ней же, и дважды поймал себя на том, что смотрю не в чертеж, а в стену.

Вечером Ася заглянула в дверь. И спросила:

— Решил?

— Нет.

Она кивнула и ушла.

[Это твой выбор, милый, как минимум потому что над артефактом трудиться тебе. Я не подскажу. Я бы и хотела, но не стану. А сейчас иди спать.]

Утро еще не рассвело до конца, когда я услышал с набережной шум: колеса по снегу и чей-то голос, командующий «левее».

[Милый. У нас гости. Много.]

Я сунул ноги в туфли, накинул халат и вышел на крыльцо.

Вдоль канала, одна за другой, стояли пять грузовых карет. Крытых и тяжелых, на широких полозьях. От лошадей шел пар. Кучер первой уже спрыгнул с козел и шел к крыльцу с конвертом в руке. Двое из поста встали между ним и дверью.

— Ничего, все в порядке, — сказал я. — Отбой, господа.

Они разошлись, не убирая рук с рукоятей.

— Воронову Петру Алексеевичу, — сказал кучер и протянул конверт. — От господина Морозова. Велено передать в руки и дождаться указаний.

Дорогая бумага, ровный почерк без помарок. Я вскрыл его тут же, на крыльце, не уходя с мороза.

'Петр.

Я задержусь в Москове. Архив оказался богаче, чем я рассчитывал: там книг на месяцы, и уехать сейчас я не могу.

Поскольку я заинтересован в том, чтобы все двери Лавки открылись как можно скорее, отправляю тебе то, что удалось за неделю собрать по знакомым и должникам. Сорт не обещаю. Но количество тоже важно.

А двое столичных умников пусть удавятся.

В. М.'

Между первым куском и вторым он оставил пустоту больше, чем, пожалуй, стоило бы. И я живо увидел его: сидит за столом, написал про архив, и рука сама уже хотела начать писать, что в гости, стало быть, не скоро, и что он просит прощения. Но потом он смущается и резко переходит к деловой части. Так ли было, я не знал. Но картинка мне понравилась, и я усмехнулся.

— Что там? — спросила Ася с порога, стоя в накинутом пальто.

— Подарок.

Я спустился к первой карете и откинул полог. Ящики до самого верха, поверх них свертки в рогоже. Перстень отозвался: мана слабая, бытовая, ни одной вещи, которая была бы реально ценной. Во второй и третьей было то же самое. В четвертой нашлись две или три вещи посильнее, пятая снова была забита мелочью до верха.

Из четвертой я вынул сам, не дожидаясь разгрузки, сверток, который отозвался громче прочих: настольная лампа под зеленым колпаком, с накопителем в основании и контуром, который я узнал бы и без перстня, добротная работа.

[Пусть мелочь, милый. Пусть. Лишь бы много. А ты посмотри, сколько тут.]

— К воротам склада, — сказал я кучеру. — По одной. Первая заезжает, разгружается, выезжает, следующая.

— Понял.

— Сема! — крикнул я в дом.

Сема вышел через минуту, в одной рубахе.

Первая карета въехала на пандус и встала в воротах склада. Ворота мы распахнули на всю ширину. Я носил с кучерами; Сема носил один за троих и не замечал, что кучера на него косятся. Ящики шли на стеллажи, а свертки в рогоже откладывались отдельно, на разбор.

В зале за столом сели Ася, Варя и Азалия: Ася брала вещь и называла, что это и что делает, Варя записывала в книгу и вешала ярлык. Азалия отсортировывала по важности и ценности.

Хоня ходил по ящикам. Забирался на каждый, который стоял на дороге, и ехал на нем до стеллажа. Кучера обходили его стороной, а младший, совсем мальчишка, спросил у Семы, кусается ли.

— Нет, — ответил Сема. — Если не злить.

Мальчишка отошел на два шага и больше к Хоне не приближался.

Жаров пришел около полудня, в шинели нараспашку, поздороваться. Увидел кареты на набережной и Сему с двумя ящиками. Поднял брови.

— Это что?

— Подарок от Морозова.

— От какого Морозова?

— От того самого.

Он еще постоял. Потом шинель отправилась на гвоздь у ворот, и взял у меня из рук ящик.

— Ты в Москове что-то натворил, — сказал он.

— Искал поставщиков.

— Ага. — Он поставил ящик на стеллаж. — Я читал газету. Схрон Шершня, мастер из Грозова с помощниками. Кандидат в наследие. Расскажешь, что там было на самом деле?

— Когда-нибудь.

Завтрак Сема выставил, когда первая карета опустела: успел между ящиками. Причем, судя по количеству тарелок, не только на нас, но и на кучеров. Те остолбенели.

— Стынет, — сказал Сема, — садитесь.

Сели на ящики перед столом из ящиков. Ели с удовольствием и энтузиазмом, что дает только тяжелый труд. Хлеб они поскладывали в карманы, и Сема сделал вид, что не видит.

— А добавки можно? — спросил один из них.

— Можно.

Разгрузка закончилась к часу, а вот сортировали мы это все добро до самого вечера. Поужинали. И еще через час склад, наконец, стоял полный до потолка, и стеллажи в залах мы заставили полностью.

[Как приятно ощущать все эти артефакты! Сорт низкий, вещи скучные, половина из них вообще ни на что не годна, но их столько, что я сыта. Я давно такого не ощущала. Про товар можно не думать, думаю, до весны минимум, как ни торгуй!]

Я постоял в дверях склада. Спина болела, но в голове было легко.

В мастерской горела одна лампа. Чертеж Ока лежал развернутым на столе, придавленный по углам гирьками. Лиарит в замшевом кармашке грел мне грудь под рубашкой. Я сел. Руки легли на стол, глаза на чертеж.

Дом молчал. После целого дня грохота и голосов в нем стояла полная тишина. Только наверху Сема уронил что-то тяжелое. Лавка молчала тоже. Не спала, ждала.

[Ты не работаешь?]

— Не работаю.

[Тогда иди спать.]

— Сейчас.

Я вынул из-под рубашки замшевый кармашек, развязал и вытряхнул лиарит на ладонь. При лампе он был зеленым стеклышком, красивым, но и только. Я поднес его к самому огню и посмотрел сквозь: огонь остался огнем, ни на волос не сдвинулся. Без маны камень ничего не умел. Я убрал его обратно и завязал тесемку.

Иберийцу нужна диковинка. Русская, чтобы удивить. А на столе передо мной лежал чертеж вещи, какой нет ни у кого на свете, потому что ее еще не существовало.

С одной стороны Ася была права: между иберийцем за морем и князем здесь, в Грозове, выбирать нечего. Но кто сказал, что обязательно было нужно выбирать?

Я придвинул лист и взял карандаш. Остановился с карандашом над бумагой, и посидел так, пока не понял, что улыбаюсь.

Два проекта. Или один.

— Как думаешь, получится, если мы…

* * *

Извозчик остановился у княжеского подъезда в начале восьмого. Служитель в ливрейной тужурке откинул подножку раньше, чем я потянулся к дверце.

Перед крыльцом горели два фонаря на чугунных столбах, снег между ними был расчищен до камня, а вдоль ограды тянулась вереница саней и карет. Кучера топтались возле лошадей, дыша в рукавицы.

Варя вышла и взяла меня под руку. Пальцы легли на рукав и сжались так, что я ощутил их сквозь сукно.

У дверей второй служитель держал лист. Я подал ему обе карточки. Он сверил герб с гербом, фамилию с фамилией, глянул на Варю, потом на меня, вернул одну карточку и отступил в сторону.

— Гардероб направо, господа. Зал наверху, по лестнице.

В гардеробе с нас сняли шубы. Варя осталась в темно-синем платье с открытыми плечами, купленном на прошлой неделе взамен того, что осталось в московской гостинице. Она проверила прическу в зеркале, аккуратно, одними пальцами.

— Ну как я? — спросила она, не оборачиваясь.

— Сногсшибательно.

— Дурак.

Лестница была широкая, с ковром, прижатым к ступеням медными прутьями. Наверху двери в зал были раскрыты, оттуда лился свет.

[Часы на месте, брошь на месте. Я с вами, милые. И вообще, я на балах еще не бывала, так что постарайтесь посмотреть все и везде.]

Зал оказался выше, чем я ждал: два яруса окон с колоннами между ними, под потолком люстры с магическими свечами, ровными, без дрожи. В дальнем конце возвышение в три ступени, за ним двустворчатые двери во внутренние покои, закрытые.

Вдоль левой стены буфет с белыми скатертями, лакеи за ним пока только расставляли бокалы. Людей было уже много, пар семьдесят, они ходили парами и тройками, а музыка из угла в гуле голосов угадывалась только по смычкам.

Варя остановилась в дверях.

— Петя, — сказала она тихо. — Это Ланские. Оба. А там Оболенская с дочерью. Они у отца бывали…

— И что?

— Ничего. — Она сжала рукав еще раз. — Просто я тут… Посмотри на них, такие шикарные! А я… простушка какая-то.

Я повернулся к ней.

— Ты здесь самая красивая. Это первое. Второе: ты не простая. Ты естественная. Это разные вещи, Варя. За это я тебя и полюбил. В том числе за это.

Она покраснела.

[Варечка, он прав, и я это подтверждаю. А про платье я тебе еще утром говорила: очень к лицу.]

Варя чуть повернула голову к броши на плече и прошептала слова благодарности. Ментально общаться с Лавкой она вообще не любила.

Хозяева еще не вышли, двери за возвышением оставались закрытыми, гости просто разговаривали, переходя от группы к группе. Я не торопился никуда.

— Петр Алексеевич! Вот кого не ждал!

Граф Вяземский спешил ко мне от колонны, раскинув руки, потом взял мою ладонь в обе свои. За год он не изменился, только стало чуть больше седины у висков.

— Евгений Павлович. Здравствуйте, — вежливо отозвался я.

— Пойдемте, я вас представлю. — Он повел нас к своей компании, не выпуская моего локтя. — Аркадий Ильич Лунин, сосед мой по уезду, с супругой. Капитан второго ранга Пахомский, в отставке. Господа, это Петр Алексеевич Воронов, мастер-артефактор. Мой дом ему обязан. Не буду говорить чем, дело семейное, но обязан.

— Варвара Дмитриевна Ростовцева, — сказал я, представляя Варю.

Лунин, седоватый, с длинным лицом, поклонился Варе. Пахомский был плотный, обветренный, фрак на нем был как чужой.

— Ростовцева? — Лунина, маленькая, живая, вгляделась в Варю. — Дмитрия Андреевича дочь?

— Да, — сказала Варя.

— Мы встречались. Вы были девочкой, я вас не узнала бы. Аркаша, помнишь, в поместье, лет пятнадцать назад? Вы тогда на террасе лепили из глины.

Варя улыбнулась и не ответила. Она еще не решила, куда деть руки.

— Мы тут обсуждаем Иберию, — сказал Вяземский, — раз уж встречаем гостя оттуда. Вы бывали там, Петр Алексеевич?

— Не довелось.

— А мы третью зиму ездим на Коста-Серену, — сказала Лунина. — Аркаша не выносит наш январь. Это к югу от Барсино, полдня по берегу. Море, скалы, а в январе там цветут мандарины. Мандарины, господа. В январе.

— Просто невероятно красиво, — подтвердил Лунин. — И пахнут просто волшебно.

— В Барсино я стоял два месяца, — сказал Пахомский. — Порт хороший, глубокий.

— А в Вальдеспаде кто-нибудь был? — спросил я. — Мне недавно принесли артефактный клинок оттуда. Невероятно тонкая работа, я просто влюбился.

Пахомский оживился и хлопнул себя по боку, где полагалось бы висеть кортику.

— У меня кортик оттуда. Двадцать лет ношу, чернь как в первый день. Я спрашивал мастера, как они это делают. Он мне сказал: секрет.

— Так и должно быть, — сказал я, покивав.

Варя молчала. Стояла у моего плеча, смотрела на меня, а я говорил с Пахомовым про сталь и краем глаза следил за ней.

— А в Магерите вы были? — спросила она вдруг у Луниной. — В королевском собрании?

— Дважды. Аркаша меня туда силком водил. Я, признаться, не прямо фанатка.

— Что вы! Там ведь старые иберийские мастера, которых больше нигде нет! Я видела только гравюры. Правда, что там портреты писали со всеми недостатками, с бородавками, с косыми глазами, и король это терпел?

— Кстати, да! — Лунина хихикнула. — Видела там такой портрет: король с собакой, и собака написана лучше, чем король, честное слово!

Они обе засмеялись.

— Я бы там осталась ночевать, — мечтательно вздохнула Варя.

— Вас бы выгнали еще до обеда. Они закрываются в два.

— Почему так рано?

— У них сиеста. С двух до пяти. А потом уже поздно для музеев.

— Я бы не выдержала так жить. Куда по вечерам ходить?

— По ресторанам, разве что. Кофе там такой, что все, кажется, прощаешь.

Пахомский засмеялся и закивал, подтверждая.

— А едят там что?

Все трое ответили разом, но я разобрал только про сыр и про вино из бурдюка.

Я глядел на нее. Она уже забыла про всю нервозность и просто наслаждалась беседой.

[Ну вот. А ты волновался. Я вот не волновалась.]

«Ты волновалась».

[Самую малость.]

Вскоре Вяземский увел Пахомского к кому-то знакомому, а мы отошли к другой группе: чиновник из губернского правления с женой, оба бывали в Гиспалисе. Потом еще одна компания, там разбирали, во что одеваются иберийские дамы…

Прошел почти час. Варя тронула меня за локоть.

— Вон та дама, у окна, в сером. Она уже трижды на нас посмотрела. Пойдем к ней?

— Пойдем, — кивнул я, заулыбавшись.

Но стоило нам направиться в их сторону, как на весь зал громко объявили:

— Его сиятельство князь Андрей Семенович Грозов! Ее сиятельство княгиня Дарья Павловна Грозова!

Двери за возвышением раскрылись. Князь вышел первым, крупный, в черном, с аккуратной бородой. Под руку он вел жену.

Княгиня была высокая, в темно-зеленом, с гладко убранными волосами. Глаза у нее закрывала лента, широкая, по всей длине расшитая бисером, темным по темному. Бисер ловил свет люстр.

Гости начали выстраиваться в очередь. Это была та часть вечера, которую пропустить нельзя. Я повел Варю в очередь, ближе к хвосту.

— Лента, — сказала Варя очень тихо. — Ты видел?

— Видел.

— Это же… Петя, это так печально.

— Согласен.

— У тебя ведь получится сделать для нее Око?

— Я буду очень стараться.

Очередь двигалась медленно. Князь пожимал руки, княгиня протягивала свою для пожатий и поцелуев. Наконец, дошло до нас. Князь узнал меня, но в лице у него ничего не изменилось.

— Господин Воронов.

— Ваша светлость, — кивнул я.

— Как ваш проект?

Он сказал это ровно, без нажима на слово. Жене он, стало быть, не говорил. Ждал, пока будет что сказать, чтобы не обнадеживать раньше времени.

— Движется, ваша светлость. Сегодня вы это увидите сами.

— Сегодня?

— Сегодня.

Он помолчал секунду, но потом коротко кивнул.

— Ваша светлость, — сказал я княгине. — Петр Воронов, артефактор. Позвольте представить: Варвара Дмитриевна Ростовцева. Моя любовь.

Княгиня повернула лицо к Варе.

— Любовь, — повторила она с улыбкой. — Не невеста?

— Пока не невеста, ваша светлость, — сказал я. — Я ещё не делал предложения.

Внутри я вздохнул.

Варя рядом молчала.

— У вас хороший голос, Варвара Дмитриевна, — сказала княгиня. — Я теперь слышу людей лучше, чем видела. По голосу вы мне кажетесь прекрасной девушкой. Господин Воронов, не упустите ее.

— Не упущу, ваша светлость.

Мы отошли. За нами уже называли себя следующие.

Варя молчала шагов десять. Потом сказала, не глядя на меня:

— Ты не обязан торопиться. Я серьезно.

Я ничего не ответил. Взял ее за плечи, притянул к себе, прямо здесь, среди гостей. Поцеловал в лоб.

— Прости меня. Я за делами так и не подумал, каково тебе в этом вопросе.

Она знала, что до нее я любил другую. Без подробностей о том, где это было и как, разумеется. Но ей хватало, чтобы понимать, почему следующий шаг мне дается с таким трудом. Но, если честно, по большей части дело было проще: я попросту был занят по горло.

— Варя. Я…

— Его сиятельство маркиз Родриго де Мендоса! — вновь прогремело на весь зал.