Коридорный постучал и сказал через дверь, что к господам пришли из следственной части. Я сказал, что сейчас открою, и не открыл.
Варя стояла у окна и была белая. Сема встал со стула, сел и снова встал. Ася смотрела на меня, Виктор смотрел на дверь.
— Слушайте меня, — сказал я негромко. — Все, но в основном вы двое. Бояться нечего. Мы не просто поймали преступника, которого тридцать лет не могла поймать полиция пяти стран. Мы возместили музею лиарит. С такими процентами, каких ни один банк не даст.
Виктор на слове «банк» коротко хмыкнул.
Кажется, им еще что-то добавила Лавка, потому что Варя выпрямилась и бледность с нее сошла, и Сема тоже выдохнул и сел окончательно. Я не знал, как долго будет действовать на них этот «допинг», но моментом надо было пользоваться.
— Открывай, — кивнула Ася.
Их было двое. Старший, Соколов Дмитрий, как он представился, был лет сорока на вид, в штатском, вежливый, с внимательными глазами. Второй, помоложе, не назвался вовсе, сел в углу и раскрыл папку.
— Господа, я не отниму много времени, — сказал Соколов. — Вчера ночью вы сообщили директору Государственного исторического музея о находке. Расскажите, как она произошла.
Я рассказал то же, что директору. Гуляли по городу, дошли до Спасского кладбища, увидели сдвинутую плиту. Спустились посмотреть. Нашли тайник. Госпожа Ростовцева узнала вещи по списку похищенного, который печатали газеты. Поспешили к директору.
— Вы гуляли по кладбищу. Ночью.
— Именно так. Мы приезжие. Из Грозова. Нам сказали, что старое кладбище стоит посмотреть. Днем не вышло.
— А плита? Как вы поняли, что она сдвинута? Ночью, в снег. Кто из вас это заметил?
— Петр Алексеевич. Он мастер, у него глаз на такие вещи.
— Мастер-артефактор, — Соколов заглянул в папку. — Из Грозова. И что мастер-артефактор делает в Москове в январе, в самый разгар торгов?
— Ищет поставщиков, — спокойно ответил я. — И отдыхает. Одно другому не мешает.
— Отдыхает на кладбищах.
— Где придется.
Были еще вопросы, и немало. Но, очевидно, что отвечали мы на них заранее обговоренными ответами. Было очевидно, что все это ложь. Но попробуй еще доказать это, когда все свидетели против нас — это преступники, которые к тому же не видели лиц.
— Господин Воронов, — сказал в итоге Соколов, вставая. — Я буду откровенен. Я знаю, что это все хрень и что вы ведете какую-то очень странную, непонятную мне пока что игру. Но обвинить мне вас не в чем и задерживать не за что. Тем не менее, пока идет следствие по этому делу, пожалуйста, не покидайте Москов. Ни вы, ни ваши друзья.
— Разумеется, — кивнул я. — Мы всегда рады помочь следствию.
— Ага, конечно. Всего доброго, господа. Барышни.
Дверь закрылась. Мы молчали, пока шаги не стихли на лестнице. Потом выдохнули все разом, и Сема сполз со стула на пол.
— Он вернется, — сказал Виктор.
— Вернется, — согласился я. — Но не сегодня.
Записку принесли около семи вечера. Гербовая бумага музея, размашистый почерк: директор просил пожаловать сегодня же, в любой час, и заранее благодарил.
Поехали все, Виктор тоже. Сема по дороге спросил, дадут ли есть. Ася ответила, что в музеях не кормят, и ошиблась.
Лебедев встретил нас в вестибюле сам. Он был гладко выбрит, в сюртуке и в туфлях, и от вчерашнего человека в нем осталось только сияние энтузиазма. Он повел нас в приемную, усадил, распорядился о чае и сел напротив.
— Прежде всего, — сказал он, — как вас приняла следственная часть? Не давили? Я знаю, что к вам должны были кого-то отправить.
— Следователь был очень вежлив, — кивнул я.
— Хорошо. Я в любом случае похлопочу, чтобы вас не прессовали. У меня там есть знакомые, не переживайте. Я им объясню, что если бы не вы, они бы искали этот схрон еще двадцать лет. — Он помолчал и посмотрел на меня прямо. — Я не глупый человек, Петр Алексеевич. Наткнуться случайно на коллекцию Шершня нельзя. Так не бывает. Но я скажу вам, что я думаю. Люди, которые решили отдать все эти сокровища музею и даже не потребовать никакой награды за информацию, корысти не имеют. А значит, это хорошие люди. Честные. Порядочные.
Ася рядом со мной кусала губу, стараясь не захихикать. Ирония происходящего явно показалась ей просто уморительной.
[Она сейчас лопнет, милый. Скажи ему спасибо и уведи ее.]
— Спасибо, Владимир Сергеевич, — сказал я.
— И еще одно. Я попрошу вас не уезжать еще хотя бы дня два. Не подумайте ничего дурного! Только для того, чтобы музей успел приготовить достойное вознаграждение. Я умею быть благодарным, поверьте.
Мы переглянулись. Сема открыл рот, и Варя незаметно наступила ему на ногу.
Чай допили. Я слушал и думал о своем.
— Владимир Сергеевич, — сказал я, когда он замолчал. — Могу я поговорить с вами наедине?
Все посмотрели на меня. Варя удивленно, Виктор с прищуром, Сема с полным ртом печенья.
— Возвращайтесь в номер, — сказал я своим. — Отдыхайте. Я скоро.
Ася встала первой, и остальные встали за ней. Директор проводил их до дверей приемной, вернулся и жестом пригласил меня наверх.
Кабинет был на последнем этаже, в конце коридора: книги до потолка, стол под лампой, и в боковой стене дверь в жилую половину, откуда, видимо, он вчера сбегал к нам в одном халате и пальто. Он усадил меня в кресло, сам сел за стол, сложил руки перед собой и посмотрел на меня с любопытством.
— Так о чем вы хотели поговорить, Петр Алексеевич?
Из кабинета я вышел через четверть часа.
— О чем говорили? — спросила Варя, когда я вернулся в номер.
— О деле. Итог будет виден через день-другой, не раньше.
Она посмотрела на меня внимательно и переспрашивать не стала.
Два дня мы просидели в гостинице. Соколов просил не уезжать, Лебедев просил того же, и мы не уезжали. Если точнее, то просидели мы с Виктором, занятые каждый своей работой, а девочки и Сема вроде как неплохо проводили время, гуляя и посещая разные интересные места города.
Утром третьего дня коридорный принес конверт с гербом музея. Директор просил пожаловать к полудню, форма одежды парадная, вход строго по карточкам, которых в конверте лежало пять.
Одевались долго. Варя достала из сундука новое, на днях купленное выходное платье и полчаса отпаривала его над тазом с кипятком. Ася надела темное, без единой брошки. Сема втиснулся в новый сюртук, купленный тоже тут, в Москове. Сюртук жал в плечах, и Сема постоянно дергал ими, как птичка. Как огромная птичка вроде страуса. Виктор уже ждал нас в холле, в своем идеальном сюртуке, и первым делом посмотрел на карточки у меня в руке, словно пересчитал.
У музея на крыльце стоял служитель в ливрее и сверял карточки со списком. За ним в вестибюле уже было тесно: сюртуки и меха, а между ними люди с ящиками на ремнях через плечо — светописцами. Один уже стоял на стремянке у колонны и снимал вестибюль сверху.
Лебедев стоял у дверей зала в парадном сюртуке с лентой через плечо, Крылов при нем с папкой. Директор увидел нас издали и показал глазами: проходите. Нас провели.
Выставочный зал собрали за двое суток. Постаменты были те же, что стояли под землей, только бархат на них лежал новый, темно-зеленый, и вдоль стен выстроились витрины, явно снятые с других залов: на одной еще держался старый ярлык, перечеркнутый рукой Крылова.
А в центре, на невысоком помосте, стояла карета. Собранная заново, с колесами, с гербом на дверце, начищенным так, что он ловил каждую вспышку.
Лебедев поднялся за кафедру, поставленную у помоста, и зал стих.
— Господа. Дамы. — Он положил ладони на кафедру. — Многие годы мы считали набор уникальных сокровищ, украденных подлым вором по прозвищу Шершень потерянным навсегда. Сегодня он перед вами. — Он обвел зал рукой. — Музей благодарит стражу Москова, следственную часть и тех людей, которым мы обязаны больше всех. О них я скажу отдельно и чуть позже. А теперь прошу вас: смотрите. Наслаждайтесь. Больше никогда в жизни вы не увидите все эти предметы вместе.
Ударили вспышки, сразу с трех сторон. Сема отступил от них на шаг, задел плечом постамент с кубком, и постамент качнулся. Сема поймал его обеими руками раньше, чем кто-то успел ахнуть, и стоял так, держа, пока не убедился, что тот стоит сам.
Гости разошлись по залу. Варя ушла к витрине с камеями и стояла там, чуть наклонившись, любуясь. Ася встала у стены, спиной к вспышкам, попивая из бокала. Виктор быстро оказался втянут в разговор с двумя господами.
Разговоры вокруг шли вполголоса, и я не подслушивал, но слышал. Пожилой господин у витрины с оружием говорил соседу:
— Половину этого через месяц увезут чужие посольства.
— Это правильно, — согласился сосед. — Это все все-таки не наше. Но очень обидно.
— Обидно, — согласился первый.
Где-то через час гости и репортеры собрались у кафедры, и Лебедев вышел к ним.
— Начнем наш раунд интервью, после чего будет небольшой банкет и потом вы сможете еще пару часов полюбоваться коллекцией. Теперь по одному, господа. Я никуда не тороплюсь, и вы не торопитесь. «Ведомости»?
— Что будет с коллекцией после закрытия дела, Владимир Сергеевич?
— Она разъедется. — Лебедев не стал делать паузы. — То, что принадлежит чужим странам, вернется в свои государства, через посольства и по описи. Часть предметов принадлежит императорскому дому и уйдет в столицу. Перстень рода Милославских поедет в Новоград, к князю, и я надеюсь передать его лично.
— И сколько останется музею?
— Куда меньше половины. Но я счастлив и этим. — Он поднял палец. — Чужое надо отдавать, господа. Иначе мы ничем не лучше того, кто это украл.
— Где Шершень, Владимир Сергеевич?
— Это вопрос к следственной части. Меня интересуют ценности, а не люди, которые их берут. «Курьер»?
Вопросов было еще с десяток, и на все он отвечал коротко, умело и с удовольствием, и перебивать себя не давал. Потом поднял руку.
— А теперь я попрошу подойти ко мне людей, которым музей обязан всем, что вы здесь видите, — его рука указала на нас пятерых, стоящих чуть в стороне.
Я обернулся к своим.
Ася покачала головой и сделала шаг назад. Сема стоял красный до ушей и не двигался, явно стеснялся камер.
— Иди один, — сказала Варя мне негромко. — Это не для нас. Это для Лады.
Я пошел. Рядом, не спрашивая, пошел Виктор, на ходу поправляя манжету.
[Разумеется. Куда же без него.]
Лебедев пожал мне руку, потом Виктору, и держал руки долго, чтобы успели снять.
— От имени музея, — сказал он в зал. — От имени мэрии Москова. И, не побоюсь этих слов, от имени всей Российской империи: благодарю. А теперь я объявлю награды для наших героев!
Зал ударил в ладоши. Вспышки били одна за другой.
Виктор стоял рядом, улыбаясь в объективы, и, не поворачивая головы, сказал уголком рта:
— Я собирался просить свое сам. Теперь он всучит нам какую-нибудь дрянь и назовет наградой.
Я промолчал.
— Музей умеет быть благодарным, — говорил Лебедев. — Первое. Господам Воронову и Морозову музей предоставляет бессрочный доступ к своим архивам для исследовательской работы. Без ограничений по числу посещений.
Виктор повернул голову. Улыбка для светописцев у него на лице осталась, а глаза стали другие.
— Не стоит благодарности, — сказал я, не глядя на него.
Он закрыл рот.
— И второе, — сказал Лебедев и повернулся к залу всем телом. — Господа, в Грозове, на Тихом канале, стоит дом. Ему уже больше ста лет. В Москове этот дом знают, как и во всей Империи, потому что его построил Сергей Михайлович Апостофин. Архимаг империи, величайший артефактор. Это имя, которое знает каждый гимназист. Лавка чудес осталась единственной его работой, которую можно потрогать руками. Единственной, господа. Вдумайтесь.
Репортеры записывали. Лебедев подождал, пока запишут.
— Дом пережил своего создателя на столетие. Он менял хозяев, и я не стану судить их всех. Но два года назад он перешел к молодому мастеру. — Лебедев повернулся ко мне и снова к залу. — Мастер мог сделать из него лавку старьевщика, трактир, даже бордель, кто знает⁈ Он не сделал. Он продолжил дело великого архимага. И музей узнал об этом мастере не из газет, господа. Музей узнал его по его поступкам, по тому, как он бескорыстно отдал нам сокровища Шершня, не попросив взамен ничего. И это более чем достойно Сергея Михайловича Апостофина, и, уверен, под руководством Петра Алексеевича Лавку Чудес ждет чудесное возвращение к былой славе.
В паузах репортеры ждали с карандашами наготове.
— И потому, — сказал Лебедев, — на правах главы Государственного исторического музея я выдвигаю Лавку чудес мастера Апостофина кандидатом в объекты культурного и национального наследия империи. А при одобрении ходатайства буду просить утвердить мастера Петра Алексеевича Воронова хранителем наследия.
Вспышки. Аплодисменты. Кто-то в задних рядах сказал «браво», и его поддержали.
Виктор отступил на полшага мне за спину, улыбнулся мне картинной улыбкой и дважды, беззвучно, хлопнул ладонью о ладонь.
Я стоял и улыбался в объективы, а думал о другом.
Такие ходатайства могли не одобрять годами. Это знали все, и Лебедев знал лучше всех. Но кандидат становится кандидатом в день выдвижения, и с этого дня ему по закону полагались как минимум две вещи: особая статья за порчу здания для вандалов и казенное пособие на содержание здания.
Но главное было в другом. Императрица была известна заботой о старине, вероятно, потому что ей самой уже было под девяносто: любой кто хоть немного разбирался в вопросе, мог сказать, что Елизавета Четвертая любит историю больше, чем свой двор.
И потому в угоду ей все, что случается с объектами наследия, пресса разбирает с огромным аппетитом, а если пахнет скандалом, то и вовсе накидывается как стая чаек на рыбу. К тому же хранителя наследия принято считать человеком, которого не трогают из-за покровительства короны; ни одна бумага этого не обещает, но так принято.
Еще раз, кандидат пока только кандидат. Но даже так, внимание прессы мне и Лавке теперь обеспечено. И любой удар Навского и Устюгова по Лавке пойдет на первую полосу.
[Милый. Милый, ты слышал? Наследие. Я наследие. Я так и знала, что когда-нибудь это скажут вслух, но не думала, что при тебе!]
Лебедев еще раз пожал нам руки. Человек со стремянки попросил повернуться к нему, и я повернулся. Виктор рядом улыбнулся в объектив ровно и широко.
Соколов пришел вечером, когда Сема уже расставлял на столе ужин из трактира. Постучал коридорный, за ним в дверях встал следователь с тем же помощником.
— Я не задержу, господа. Дело о находке закрыто. Улик против присутствующих нет, музей ходатайствовал, следственная часть возражений не имеет. — Он произнес это ровным тоном, но «не имеет» далось ему заметно тяжелее остального. — Можете ехать куда угодно.
— Благодарю, Дмитрий Иванович.
— Не за что. — Он посмотрел на стол, потом на Асю. — Если человек по прозвищу Шершень когда-нибудь объявится, я к вам приду и спрошу снова.
— Как вам будет угодно.
Он кивнул барышням и вышел. Помощник закрыл папку, в которую за два визита так ничего и не записал, и вышел следом.
Шаги стихли. Ася выдохнула, Варя рассмеялась.
— Выезжаем завтра, — сказал я. — И так тут уже просидели заметно дольше положенного, и сделали куда больше запланированного. Хватит пока что.
— Я остаюсь, — сказал Виктор. — Меня ждет архив.
— Знаю. Удачи.
Карету подали к восьми. Кучер уже сидел на козлах, и лошади дышали паром. Сема грузил корзины.
— Печку в ноги, — говорил он кучеру. — Не в багаж. В ноги.
— В ногах она дымить будет.
— Она не дымит. Она артефактная.
— Все они не дымят, пока не задымят.
Сема поставил печку в ноги, и кучер махнул рукой. Виктор вышел провожать без шапки, в одном сюртуке, и стоял у крыльца, пока грузили. Снег садился ему на волосы, он не стряхивал.
Я протянул ему руку. Он пожал.
— В Грозове дверь Лавки открыта, — сказал я. — Приезжай в гости, Виктор.
— Подумаю.
— Подумай.
Сема пожал ему руку двумя своими; Виктор поморщился и стерпел.
— Берегите себя, — сказала Варя.
— И вы, Варвара Дмитриевна.
Ася кивнула ему, и он кивнул в ответ. Он остался стоять во дворе, руки в карманах, и стоял, пока карета не въехала в арку.
Москов уходил прочь за окнами. Ася смотрела на проплывающие мимо городские пейзажи.
— Я ему не доверяю, — сказала она, не оборачиваясь.
— И правильно.
Она обернулась.
— Правильно?
— Доверять ему целиком не стоит. Он сам еще не решил, кто он. — Я поправил овчину у Вари на коленях. — Но недоверие и оценка человека это разные вещи, Ася. Виктор не дурной человек.
— Он нас… — Она не договорила и махнула рукой.
— Я помню. — кивнул я. — Но ему выпало испытать жуткую боль в возрасте, когда с ней не знаешь, что делать. И рядом не оказалось никого, кто помог бы разобраться. Вот он и разбирался сам, как умел.
— Ты его оправдываешь.
— Я его понимаю. И объясняю тебе.
Варя, не открывая глаз, сказала:
— Я не была с ним особо знакома в Грозове, знала больше по вашим рассказам, и на деле он и правда оказался лучше, чем я представляла. Если бы еще не эта его беспардонность…
Обратный путь прошел без происшествий. Девять дней, и ни одного интересного события. Впрочем, я не жаловался. У меня было, чем заняться, лиарит сам себя не рассчитал бы
Лошадей на станциях меняли без задержек, мороз держался сухой. Под овчинами, с печкой в ногах, ехалось даже комфортно. Когда на девятый день за окном пошли знакомые крыши, Варя, дремавшая, привалившись к моему плечу, проснулась сама, без толчка.
— Приехали?
— Почти, моя хорошая.
К Лавке подъехали в сумерках. Набережная Тихого канала лежала под снегом, канал стоял подо льдом, и у наших дверей, как месяц назад, стояли двое в шинелях. Они посмотрели на карету, потом на меня, вылезавшего первым, и один узнал и козырнул.
— С возвращением, господин Воронов.
— Спасибо. Тихо было?
— Тихо. Кроме кота.
Я не стал уточнять и толкнул дверь.
[Приехали. Приехали! Я, конечно, с вами была, но это совсем другое! Ася, Сема, Варечка, добро пожаловать домой!]
Хоня спрыгнул с прилавка и пошел навстречу, задрав хвост. Дошел до Семы и уселся ему на сапог.
В зале были обе: Лара за прилавком, Азалия у книги учета. Лара вышла из-за прилавка и обняла Варю, потом меня. Асю, которая обниматься не любила, она обняла тоже, и Ася стерпела. Азалия подняла голову и сказала «здравствуйте», и сразу:
— Книгу учета я переписала. По датам, а не по полкам. Так удобнее, вы разберетесь.
— Разберусь, наверное.
— Ну как? — спросила Лара. — Как Москов?
— Долго, — ответила Варя.
— Холодно, — сказал Сема.
— Как обычно, — добавила Ася.
Лара посмотрела на них по очереди и дальше спрашивать не стала.
— А у вас?
— Все ровно. — Она вернулась за прилавок, будто отчитывалась с рабочего места. — Покупатели ходят. Конец декабря был хороший, перед праздниками брали и мелочь, и не мелочь. Январь потише. Никаких чудес, Петр, но и провалов никаких.
— Спасибо вам обеим.
— Нам было не сложно и иногда даже интересно, — сказала Азалия, не поднимая головы.
Варя понесла вещи наверх. Я пошел по залу.
Полки поредели. Очень заметно. Витрины стояли заполненные от силы на треть. Стеллажи склада тоже стояли наполовину пустые, коробки от Боброва кончились до последней.
— Закупки не делали?
— Не делали. — Лара сказала это твердо. — Без тебя решать, что покупать, а что нет, мы не рискнули. Деньги не наши.
— И правильно, — сказала Азалия.
В восемь Лара ушла, затянув шаль.
— Завтра зайду, — сказала она с порога. — Не вздумай без меня ничего рассказывать про Москов.
Дверь закрылась за ней с мелодичным звоном. Азалия поднялась к себе. Я остался в зале один.
[Они хорошо держали дом, милый. Лара по вечерам со мной даже разговаривала. Ну, не прям со мной, просто с домом.]
Пост у дверей сменился, и новые двое козырнули через стекло. Варя была на кухне с Семой.
— Почему не сказала, что начинаешь терять силы? — спросил я вслух.
[Это не так страшно. Я живу маной артефактов, и из-за того, что девочки не закупали новых, мана начала иссякать. Но это не беда. Я не больна. Не в опасности. Мне просто нужны полные полки.]
— Значит, закупки, — сказал я. — Крупные. Вопрос только в том…
[Что поставщики после ноября не вернулись? Да уж… Эти двое упырей ничего нового не делали после пожара, но и того, что они уже нагородили, хватило.]
— Значит, будем по старинке ходить на аукционы, — пожал я плечами. — Только и всего.
Утром почти сразу после открытия в дверь постучали.
На крыльце стоял мальчишка лет десяти, в чужой шапке, с мокрым снегом на плечах, и держал конверт двумя руками. Кремовая бумага, знакомый почерк. Я дал ему монету, он сунул ее за щеку и сбежал по ступеням.
Покровитель вышел на связь спустя почти год.