Он прошел ворота через пролом в ограде и остановился в глубине, у могилы под гранитной плитой.

[Плита, милый. Она сдвинута. Не отвалена, а отъехала в сторону, на ладонь. Он этого ждал… нет, не ждал. Он на нее смотрит так же, как на рычаг смотрел.]

Вот что делал рычаг на Лиственной. За полгорода отсюда он отпирал камень: сдвигал плиту, открывал ход. Проверка рычага была проверкой замка. И замок оказался открыт.

Мы взяли последние два квартала бегом. Сема догнал нас у пролома, за ним, отстав на минуту, спешили Виктор с Варей.

Плита была сдвинута уже во всю ширину. Под ней, там, где полагалось быть гробу, черным колодцем уходила вниз каменная лестница, и снизу, из глубины, слабел удаляющийся свет.

— За ним, — сказал я. — Сема первый.

Лестница была узкой, в одного человека, и глубокой: ступени шли и шли. Свет внизу дернулся, замер, и темноту распорола вспышка.

Шершень стрелял вверх по лестнице из мана-пистолета, и в каменной трубе каждый выстрел бил по ушам, как молот. Но Ася уже держала перед Семой огонь: косой полог пламени, в котором разряды вязли, теряли цвет и доходили до Семы бледными, обессиленными. Они рвались о его плечи искрами, и Сема даже не сбился с шага.

Ему понадобилось четыре секунды. На пятой он смял старика, мягко, как заворачивают хрупкое, вдавил в лестницу и вынул из его пальцев пистолет.

Мы спустились следом, и последней сошла Варя, держась за плечо Виктора. Лестница здесь расширялась в площадку перед низкой дверью, окованной железом. Дальше Шершень уйти не успел.

Фонарь Виктора осветил пролет: Шершень сидел на ступенях, прислоненный спиной к стене, и смотрел на нас снизу вверх. Мана-пистолет Сема держал стволом вниз, на отлете.

Старик дышал тяжело, но лицо было по-прежнему спокойное. Он посмотрел на свои связанные руки, потом на дверь за своей спиной. И засмеялся. Негромко, скрипуче, качая головой, и смеялся долго, секунд десять, пока смех не перешел в кашель, а кашель в тишину.

— Ожерелье, — сказал он. — Я ведь из-за него пошел. Столько лет в завязке, и все спокойно, все хорошо. А про это ожерелье я думал еще тогда, в прежней жизни. Примеривался к нему дважды, но решил, что уже не стоит. Но когда мне сказали, что дело будет в этом самом музее… — Он развел связанными руками, насколько позволяла веревка. — Не смог отказать себе. В моем возрасте уже нельзя ничего хотеть, молодой человек. Это туманит голову. — Он посмотрел на Сему, потом на Асю, потом на меня, и в глазах у него был не страх, а почти уважительный интерес. — Чисто сработано, признаю. Хотя в молодости я бы в такую ловушку не попал, честное слово. Старый стал. Чутье стачивается, как зубы, этого не чувствуешь, пока не откусишь не то.

— Ты закончил? — спросил Виктор.

— Почти. — Шершень перевел на него взгляд и улыбнулся почти ласково. — Осталось напомнить господам то, что господа и так знают. Сдать меня вы не можете. В ту секунду, когда меня возьмет стража, я расскажу все. Мне терять нечего: мои года мне досидеть не получится в любом случае. А вот вам… Меня проверят, вас проверят, и корону проверят, хотя бы для порядка. Так что развязывайте, и разойдемся. Сойдемся на ничьей.

Виктор шевельнулся у меня за плечом, и я почувствовал, не оборачиваясь: он ждал этого момента с той самой ночи, когда стоял над обгоревшей тумбочкой. Я присел на ступеньку напротив, чтобы наши глаза оказались вровень.

— Мы это знаем, — сказал я. — Поэтому русским вас никто сдавать и не собирался. Мы с первого дня искали, кому вас отдать.

Он перестал улыбаться.

— Три дня назад мы сидели в городском архиве, — продолжал я. — Поднимали все ваши дела. Разные города, разные страны, музеи, осы на бархате. И в самых старых подшивках с новостями из Франции, нашлось одно дело, которое меня очень заинтересовало. Сокровищница Тюильри. Ночь приема в честь русского посольства. Голубой алмаз из коронных регалий, шестьдесят карат, граненный лилией. Утром на бархате пустой витрины лежала оса. Дело не закрыто до сих пор: его переоткрывают каждые пять лет, и награда в двести тысяч франков за вашу голову висит по сей день.

Шершень сидел неподвижно, и только пальцы его связанных рук медленно сжались. Сема переступил с ноги на ногу. Виктор молчал и смотрел на старика не отрываясь.

— А позавчера утром, — сказал я, — пока вы договаривались о нападении на наш экипаж, Виктор ходил решать один важный вопрос во французское консульство в Москове. И договорился. Французы получат вас. Вместе с Лилией, которую мы наверняка найдем за этой вот дверью. А взамен они не задают ни одного вопроса: ни как вас нашли, ни кто нашел, ни что вы делали в этом городе. И вывозят вас из страны самым скорым маршрутом, какой есть у консульства. Вы не увидите ни одного русского мундира, Шершень. Вам будет некому рассказывать про музей, ваше слово поедет с вами во Францию. Там оно не нужно никому. Там всем нужны только вы, чтобы расквитаться за унижение национального достоинства. Поднимай его, — сказал я Семе.

Сема взял старика под локоть и поставил на ноги так, будто поднимал стул. Мы спустились последние четыре ступени и встали перед дверью. Стальная, в две створки.

— Поищи у него ключи, — сказал я.

Сема обшарил пальто. Ключ нашелся во внутреннем кармане, крупный, на стальном кольце. А рядом с ключом, в том же кармане, лежал теплый латунный кругляш на шнурке.

— Мой, — сказала Ася и протянула ладонь.

[Ася! Наконец-то. Ты не представляешь, как скучно было ехать в этом кармане.]

Ася спрятала маячок под воротник и ничего не ответила, но лицо у нее стало другое.

Ключ повернулся в скважине легко, два оборота, но дверь не сдвинулась. Потому что рядом со скважиной в стали сидел второй замок: десять колец с цифрами, утопленных в корпус заподлицо.

Шершень засмеялся.

— Десять цифр, молодой человек. Десять миллиардов сочетаний. Будете подбирать тысячу лет. А силой… — он кивнул на Сему, — сталь в ладонь толщиной. Даже этот монстр не выбьет.

Сема примерился плечом, я остановил его рукой. Приложил ладонь с перстнем к стали, поверх колец. Металл был холодный и явно очень прочный, но в нем не было ни грамма магии. Так что я пошел сквозь него телекинезом: мимо корпуса, мимо оси, к первому кольцу.

— Я вас понимаю, — сказал я старику. — Правда понимаю. Механика — это нечто поистине чудесное. Особенно когда механизм сделан на совесть, с пониманием дела и того ради чего трудится мастер. Но прогресс не спрашивает, что нам нравится. За последние годы артефакты разошлись по всем дверям, от банков до курятников, и магия подтянулась следом, чтобы им соответствовать. Сегодня чистую механику можно ставить только на те двери, которые не жалко.

Кольцо сидело на храповике, и деление на нем было одно правильное из десяти; я повернул кольцо, и где-то в глубине, под пальцами, отозвался щелчок, который слышал только я.

Второе кольцо. Третье. Ладонь лежала неподвижно, только пальцы едва шевелились, и по виску у меня текло. Шестое кольцо чуть заело, я вернулся, подобрал заново.

Лукавил я, конечно. Без перстня этот фокус не дался бы и магу шестого ранга: слишком тонко и слишком глубоко за стальным листом. Но тезис свой я считал верным и готов был повторить его на любом суде мастеров. И сам я всегда старался идти в ногу со временем, что в прошлом мире, что в этом.

А еще это был отдельный, ни с чем не сравнимый способ помучить Шершня: не пыткой, не угрозой, а тем, что у него на глазах ломается то, во что он верил всю жизнь.

Шершень перестал улыбаться. Он не смотрел мне в лицо. Он смотрел на мою ладонь.

Десятый щелчок был громче остальных: язык замка ушел в корпус, и дверь чуть подалась вперед сама, под собственной тяжестью.

— Прошу, — сказал я и толкнул створку.

За дверью был зал. Квадратный, шагов двадцать в каждую сторону, с высоким потолком, поддерживаемым несколькими колоннами, и по всему залу рядами стояли постаменты.

А на них лежали вещи. Украшения в раскрытых футлярах, оружие на подставках, свитки в стеклянных трубках, что-то в мехах, что-то в бархате. Фонарь Виктора выхватывал их по одной.

А посреди зала, между постаментами, стояла карета. Целиком, с колесами, с гербом на дверце, с облучком. Я обошел ее кругом. Потом посмотрел на дверь, в которую мы вошли, на ширину лестницы, снова на карету.

— Ни за что не расскажу, как ее сюда протащил, — сказал Шершень у меня за спиной. Его чуть высокомерный голос почти вернулся. — Хоть режьте.

— Да как-то и не особо хотелось, — фыркнула Ася.

Варя прошла вдоль рядов и замерла у одного из постаментов. Потом она сказала очень тихо:

— Петя, это та самая.

Лилия лежала под стеклянным колпаком, на черном бархате. Голубой камень размером с грецкий орех, граненный в шесть лепестков, и в свете фонаря он был не голубой, а синий.

Я снял колпак, взял камень двумя пальцами, подобрал на соседнем постаменте пустой футляр с бархатным ложем и уложил Лилию туда. Крышка закрылась с тихим щелчком.

— Тридцать пять лет, — сказал Виктор. Он стоял у кареты, руки в карманах, и смотрел не на камень, а на старика. — За такую вещь можно было купить половину этого города.

Он преувеличивал для драматизма, конечно, но стоимость Лилии и правда должна была исчисляться в сотнях миллионов рублей.

— За такую вещь нельзя купить ничего, — сказал Шершень зло. — В этом и смысл.

Мы продолжили осмотр. Зал был квадратный, и в правой от входа стене темнел проход. Мы прошли его втроем: я, Сема и Ася, с фонарем. Через несколько метров коридор уперся в еще одну дверь.

Массивная створка из темного металла, от пола до свода. По поверхности шел рельеф: львиная голова, гривастая, с открытой пастью, вырезанная так, что каждый волос гривы казался настоящим. А посередине, под дверной ручкой и тяжелым запором, виднелась замочная скважина, огромная, с мою ладонь.

Я потянулся к ней перстнем и уперся в стену. Не в экран, как на квартире, где глухота была ровная и мертвая. Здесь стена была живая, плотная, и она отодвинула меня, как отодвигают ребенка от печки, бережно, но неумолимо.

— Что это? — спросил я Шершня, обернувшись через плечо.

Он пожал плечами.

— Не знаю. Она тут была, когда я нашел это место. Что за ней, не знаю тоже. Я пробовал открыть ее тридцать лет. Тонко, грубо, кислотой, порохом. Она даже не поцарапалась.

— Без ключа, — сказал я, глядя на скважину, — тут, скорее всего, никак.

— Дайте я попробую, — сказал Сема, кажется, до сих пор уязвленный словами Шершня.

Он отодвинул нас, примерился и ударил. Дверь не дрогнула. Ни звука, ни вибрации, будто он ударил в огромную скалу. Сема отступил, тряся кистью, и Ася посмотрела на него с укором.

[Мальчик мой, ты бы еще лбом попробовал.]

На этом схрон, собственно, кончился. Шершень, конечно, был очень известным вором, но он не был чудотворцем, чтобы наворовать сотни предметов искусства. Я вернулся в зал, взял футляр с Лилией:

— Сема, Виктор. Вы ведете его во французское консульство вместе с камнем. Встретимся в номере.

Виктор кивнул. Сема взял старика под локоть. Мы поднялись той же лестницей. Над плитой, в черном небе, уже не было ни одной звезды: шел снег.

* * *

Отделение стражи стояло на нашем пути, в трех кварталах от кладбища. У крыльца висел жестяной ящик для заявлений. Я на ходу вырвал из блокнота лист, написал адрес домика в трущобах, добавил две строки про подпол, связанного человека и ящик с оружием, сложил и опустил в прорезь.

Илья-курьер, конечно, был не лучшим человеком, но остаться в подполе неизвестно на сколько он не заслужил.

Музей ночью стоял такой же тихой громадой, как в ночь дела, и над парадным крыльцом горел тот же дежурный фонарь, и на этот раз мы подошли прямо под него. На крыльце стояли двое в шинелях, и в вестибюле за стеклом мелькал третий.

— Музей закрыт, — сказал первый, не дав мне открыть рта. — Приемные часы с десяти.

— Мне нужен директор.

— Директор спит. Завтра с десяти.

— Это важно, уверен, он меня выслушает. Передайте ему, что найдено хранилище украденных Шершнем сокровищ. Дело срочное.

Охранники переглянулись. Второй посмотрел на меня еще раз, внимательно, на Варю, на Асю.

— Ждите, — сказал он и ушел внутрь.

Первый остался стоять, положив руку на рукоять, и смотрел на нас так, будто мы могли унести крыльцо. Варя переступала с ноги на ногу, Ася смотрела на фонарь.

Директор сбежал по лестнице через четыре минуты. Он был в домашних туфлях и в накинутом на плечи пальто поверх халата, с растрепанными седыми волосами, и первые его слова были не «здравствуйте» и не «кто вы», а:

— Где схрон?

— На Спасском кладбище, — сказал я. — Под надгробием. Мы можем показать.

Он выдохнул, провел рукой по лицу и как будто впервые нас увидел.

— Сколько там? Много?

— Полный зал. Я, кстати, Петр Воронов, мастер-артефактор из Грозова. Варвара Дмитриевна Ростовцева, искусствовед. Ефросинья, моя помощница.

— Простите. Простите великодушно, я… Лебедев, Владимир Сергеевич.

Он поклонился всем троим, поклон вышел неловкий. Охранник у двери стоял теперь навытяжку и смотрел в стену.

— Расскажите. Нет, сначала пройдемте, здесь холод, а мне надо одеться для дороги.

Я рассказал ему, стоя в вестибюле, ту версию, которая была удобна нам: гуляли по кладбищу, увидели сдвинутую плиту, спустились, нашли тайник, Варвара Дмитриевна узнала вещи из опубликованного списка похищенного, и мы поспешили сюда. Но ему, похоже, в целом было плевать. Его интересовало только то, что там лежит.

Он дернул шнур колокольчика, и на звон явился заспанный служитель; директор отправил его бегом за стражей, с запиской, которую написал на подоконнике, не садясь.

Половину прибывших велел ставить на посты по залам, по двое на зал, остальных забрал с собой. Старшему поста наказал никого в музей не впускать до его возвращения, «хоть бы и с бумагой от губернатора».

Второму служителю, появившемуся следом, приказал взять извозчика и поднять с постели Михаила Павловича, старшего хранителя, «с описью Шершня, скажи ему, с полной описью, он поймет».

Третьему приказал подать сани, две пары, к парадному. Пока он распоряжался, в вестибюле одну за другой зажгли лампы.

[Милый. Сема докладывает: Шершня у них приняли. У ворот консульства их ждали, вопросов не задали. Старика и коробочку утащили сразу, во двор, а Сему с Морозовым вежливо попросили идти домой.]

* * *

К кладбищу мы подъехали на трех санях, и стража оцепила могилу раньше, чем мы успели вылезти. Михаил Павлович Крылов приехал последним: пожилой, в бобровой шубе, из-под которой торчала ночная рубаха, с толстой папкой под мышкой.

Директор вошел в зал первым и остановился на пороге. Крылов вошел за ним и уронил папку.

Следующие несколько минут два немолодых человека ходили между постаментами будто дети в магазине конфет, и Крылов, подобрав папку, водил пальцем по описи и называл вещи, а директор поправлял его.

— Тридцать первый. Тридцать первый, Владимир Сергеевич, это же генуэзская камея, восемьдесят четвертый год!

— Восемьдесят третий. И глядите, кубок Апраксиных.

— Сорок девятый номер, чернь, эмаль, все на месте…

— Это не сорок девятый, — сказала Варя, не удержавшись. — Это пятьдесят второй. Сорок девятый с гранатами по ободу, а тут бирюза.

Крылов посмотрел на нее поверх очков, потом в опись, потом снова на нее.

— Пятьдесят второй, — согласился он и посмотрел на Варю так, как я видел, что смотрят на коллег.

Они дошли до оружия, и Крылов замолчал, потому что говорить уже не мог: только тыкал пальцем в опись и в подставку, в опись и в подставку. Директор снял со стойки саблю в ножнах, подержал, положил обратно и вытер глаза рукавом шубы.

Карету директор обошел трижды, и каждый раз останавливался у герба на дверце.

— Господин Воронов, — сказал он, и голос у него сорвался. — Вы понимаете, что вы сделали? Столько лет… Я не знаю, как вас благодарить. Я не знаю, как вас благодарить, барышни.

— Владимир Сергеевич, тут еще, — позвал Крылов от дальней стены. Он стоял у пустого колпака на черном бархате. — Что здесь стояло?

— Колпак был пуст, — сказал я. — Мы так его и нашли.

Варя молчала. Крылов пробормотал, что по описи что-то не сходится, и пошел дальше.

В коридор к львиной двери директор заглянул, разумеется, тоже. Подергал ручку, посмотрел на пасть и скважину, нахмурился и велел страже поставить у двери отдельный пост.

Перевозку он организовал за четверть часа. Стража носила из саней ящики и вату, Крылов сидел у входа на перевернутом футляре и записывал каждую вещь на выносе, директор стоял над ним и проверял, что записано.

Вещи заворачивали в вату, укладывали в ящики, ящики заколачивали при директоре и выносили. Карету директор велел не трогать: за ней приедут с инструментом, чтобы разобрать и вытащить.

— Господин Воронов, — сказал директор, подходя к нам, когда был объявлен перерыв. — Сожалею, но я попрошу вас удалиться. Как-никак это, вы понимаете, место преступления, сейчас сюда приедет следственная часть, и вам лучше… Я свяжусь с вами. Обязательно. Где вы остановились?

Я назвал гостиницу. Он записал.

Следователи пришли на следующий день, в третьем часу.