— Теперь Лада меня не видит, — сказала Ася, глядя на закрытую дверцу.

— Значит, ходим парой.

[Уходите парой. И идите спать. Вам вставать через три часа, чтобы сюда успеть к пяти.]

До гостиницы мы добрались во втором часу. И я уснул раньше, чем донес голову до подушки.

А без четверти пять мы уже сидели по местам. Сема с Виктором стояли в подворотне наискосок от почтового ящика, а мы с Асей и Варей вернулись на крышу: одну Варю я в гостинице не оставил бы, а смотреть отсюда было на что. Печка под рогожей дожила до утра, и Варя, в тулупе поверх пальто, села к ней, как садятся к камину.

Виктор про ящик знал только половину: что ночью мы нашли курьера Шершня и оставили в условленном месте записку. Записку я, честно говоря, писал больше для Виктора, чем для людей Шершня: ему нужно было видеть в этой ночи понятный ход. Про маячок и про то, кто будет говорить, он не знал ничего.

Человек появился в девять минут шестого. Обычный, в тулупе, с лицом, замотанным шарфом. Он подошел к ящику, отпер дверцу своим ключом и замер. Лавка увидела и это.

[Стоит, милый. Смотрит внутрь. Мешка нет, а он смотрит так, будто мешок появится, если смотреть дольше.]

Человек взял записку, развернул, прочитал. Потом взял маячок и поднес к глазам.

И тогда Лавка заговорила.

Она не умела подражать чужим голосам, но умела менять свой, и сейчас она опустила его так низко, как только могла. Из маячка, прямо в руке у человека, раздался бас, неестественный, нечеловечески ровный:

[Передай хозяину. Миллион рублей. Или все, что он прятал тридцать лет, сгорит до последней вещи. Сроку три дня.]

Тот же бас она проецировала нам. Я услышал его у себя в голове, увидел, как у Вари округлились глаза, и мне пришлось уткнуться в рукав, потому что смеяться на посту было нельзя, а не смеяться было невозможно.

Лавка, моя Лавка, которая называла меня милым и переживала из-за подгоревших пирогов, сейчас говорила голосом подземного чудовища и явно получала от этого удовольствие.

Для нас она говорила обычным голосом:

[А что? По-моему, убедительно. Я репетировала.]

— Лада, — хихикнула Варя. — Скажи, что еще ты репетировала?

[Тебе не скажу, ты смеяться будешь.]

— Я уже смеюсь!

Ася удержала лицо, но и у нее дрожали плечи.

У ящика было хуже. Сема, которому Лавка проецировала то же самое, захихикал в голос. Виктор, не слышавший ничего, стоял рядом и смотрел то на пустой ящик, то на хихикающего Сему.

[Морозов спрашивает: «У вас всех так с утра?» Сема говорит: «Ага». Морозов отодвинулся на шаг, милый. По-моему, он решил, что мы что-то в воду себе добавляем!]

Я сдался и от души просмеялся в рукав до конца.

Человек у ящика тем временем сунул маячок за пазуху, огляделся и почти побежал к перекрестку, где дремал ночной извозчик. Сема двинулся было следом, но я велел не ходить: спугнем, а маячок при нем, Лавка доведет его сама. Так что Сема и Виктор пошли к Рождественской спокойным шагом.

Извозчик довез человека за четверть часа. Человек нырнул в подъезд дома семь.

Маячок ехал у него за пазухой и прекрасно передавал Лавке звук и картинку из его глаз: лестница, три коротких удара в дверь, лязг замков, много замков, четыре или пять.

[Докладывает. Про пустой ящик, про записку. Читает записку вслух… Тихо стало. Достал маячок, смог пробить глушилки — я постаралась. Говорит: «Оно разговаривает». Передает Шершню. Тот берет. Спрашивает, слышно ли его. Похоже, решил, что это какой-то переговорный артефакт.]

[Тот, у кого твое добро. Миллион. Три дня.] — Лавка снова транслировала свой бас.

Пауза была длинной.

[Спрашивает, как я нашла его тайник. Я не отвечаю, милый, как ты и говорил. Говорит снова, уже своему. Приказывает сбегать до остальных, предупредить. А потом, цитирую: «пойти на Лиственную улицу и проверить рычаг».]

— Схрон, — Ася уже поднималась, стряхивая с колен снег. — Рычаг на Лиственной. Это он, Петя. Надо успеть раньше курьера.

— Стой. — Я поймал ее за рукав. — Слишком просто. Этот человек тридцать лет прятал добычу от полиции пяти стран. Он не пошлет к ней шестерку с поручением через десять минут после угрозы. Рычаг это что-то другое. И нам лучше узнать, что именно. Пусть дойдет.

Ася постояла, выдохнула через нос и села обратно.

Внизу хлопнула дверь подъезда. Человек выскочил на улицу, без шарфа, взмыленный, и побежал.

«Сема, — передал я через Лавку. — Веди его. Не трогай, пока он не встретится и не поговорит со всеми, с кем должен и не доберется до Лиственной. У рычага бери: вырубить, связать, спрятать. Веревка при тебе?»

[Говорит, веревка при нем, а Морозова он отправляет к вам.]

Виктор поднялся на крышу через двадцать минут, и ему явно не нравилось быть единственным зрителем спектакля без программки. Но объяснять ему что-либо из принципов работы Лавки я не собирался.

К этому времени девушки развели в котелке суп: Варя еще с вечера принесла в судке крепкий бульон, а теперь грела его на печке, покрошив туда хлеб. Пахло на всю крышу.

— Петр, — сказал Виктор, садясь на доски. — Я хочу понимать, что происходит. Ящик пуст. Твой повар смеется непонятно над чем, потом мы отпускаем человека Шершня, а теперь он просто отправляет меня сюда без объяснений. Все идет по плану?

— Все идет по плану.

— А по какому плану?

— Это секрет.

Виктор посмотрел на меня долгим взглядом. Потом вздохнул и сел на еще один раскладной стул.

— Ладно, видимо, это справедливость. Поверю тебе на слово.

— И правильно сделаешь, — согласился я. — Ешь суп. День будет длинным.

Он взял миску. Ел молча, и с каждой ложкой взвода в нем становилось меньше: не потому, что он поверил, а потому, что горячее в мороз примиряет человека со многим.

— Хороший бульон, — сказал он наконец Варе.

— Семин, — сказала Варя. — Я только разогрела.

— Разумеется, — сказал Виктор с непонятной интонацией и стал есть дальше.

Доев, он отставил миску, посмотрел на печку, на рогожу, и покачал головой.

— Знаешь, что самое странное, Петр? Вы устроились на чужой крыше, как на даче. Суп. Стульчики. Варежки сушатся. Вам правда настолько плевать, что Шершень разгромил наш номер?

— Дело не в том, что нам плевать, — погрозила Виктору пальцем Ася.

— Тогда в чем?

— В том, что за почти два года, что я знакома с Петром, я поняла, что, если ситуация позволяет отнестись к ней без стресса, нужно делать именно это, потому что жизнь одна и нервы не восстанавливаются.

Я искренне похлопал Асе. Она и правда многому у меня научилась.

— Засада, в которой людям плохо, кончается раньше, чем нужно, если это, конечно, не какие-нибудь военные, — добавил я. — Кто-нибудь замерзнет, обозлится, начнет торопить. А нам, возможно, сидеть тут не один день. Если бы не нужно было прятаться, я бы еще и гирлянды сюда протащил для атмосферы. А вот пледики захватить точно можно. И не забывай про суп.

Виктор откинулся на парапет.

— В банковском деле это называют длинной позицией. Большинство прогорает не потому, что ошиблись в расчете, а потому, что не досидели.

— И часто ты досиживал?

— Чаще, чем мои конкуренты. — Он помолчал. — Поэтому меня и не любят.

— Тебя не поэтому не любят, — сказала Варя, помешивая в котелке, и Виктор неожиданно хмыкнул.

Пока мы ели суп и философствовали, Сема работал. Лавка вела мне его линию вполголоса, и я складывал картину из ее коротких фраз. Человек добежал до трактира у рынка и нырнул внутрь. Сема встал снаружи, у коновязи, между двумя лошадьми.

[Стоит нюхает, милый. Говорит, там блины жарят. Говорит, что за такое дежурство полагается надбавка блинами. Я записала.]

Через десять минут человек вышел, а в дверях за его спиной мелькнуло чужое лицо, которое Сема запомнил: широкое, со шрамом через бровь.

А дальше была Лиственная: улица тихая, с одной стороны дровяные склады за высокими заборами, с другой два жилых дома с темными окнами. Человек прошел ее всю, свернул в подворотню между складом и крайним домом и пошел вглубь, туда, куда не доставал даже отсвет с улицы.

У дальнего угла, где стена встречалась с водосточной трубой, он остановился, стянул рукавицу зубами и запустил голую руку в щель за трубой, по самое плечо.

Дотянуться он не успел. Сема вырос за его спиной без единого звука, и через три секунды человек лежал в снегу, связанный по локтям, с собственной варежкой во рту вместо кляпа.

[Сема шарит в щели… Говорит: там железка. Рычаг, утоплен в нишу, холодный. Спрашивает, дергать ли.]

«Дергай».

[Дернул. Говорит: «Ничего не бахнуло». Стоит слушает. Тихо. Совсем тихо, милый, я через него слушаю: ни звука.]

«Ничего страшного. Пусть избавится от человека Шершня и возвращается к нам».

Груз Сема отнес на плече, дворами, к ближайшему отделению стражи, и там мне оставалось только поверить Лавке на слово, потому что описать это она толком не смогла: пустой проулок, три Семиных шага, сверток у крыльца, и Семы уже нет. Городовой, вышедший на скрип снега, нашел у порога связанного человека с варежкой во рту.

К десяти Сема вернулся к Рождественской и поднялся к нам.

Трое пришли к полудню.

Они подошли к дому номер семь порознь, с разницей в минуту, но вошли друг за другом, и по тому, как каждый оглядел улицу перед дверью, было ясно две вещи: во-первых, это явно не просто мастеровые. Но с другой стороны, они также явно не были профи.

О чем говорили наверху, мы не узнали: маячок остался лежать там, где Шершень его бросил. Но через полчаса трое вышли и разошлись в три стороны.

— Разбираем, — сказал я, поднимаясь и на ходу прикидывая пары. — Ася, твой мелкий. Сема, армяк. Мне последний. Варя, вы с Виктором остаетесь.

«Лада, с них глаз не спускай».

Я посмотрел на Варю.

— Тебе будет спокойно тут? — уточнил я.

— Конечно.

— Если что…

— Петь. — Она отобрала у меня пустую миску. — Я не сахарная, и за себя постою если что. Идите уже.

Мой оказался самым скучным. Он шел ровно, не оглядываясь, до самого Земляного вала, и я шел за ним квартал за кварталом, прикидывая место. У людных перекрестков брать было нельзя, у стражи на виду тем более.

В итоге место нашлось само: безлюдный проезд вдоль стены, двести метров без единой подворотни. Там он споткнулся на ровном месте: невидимая подножка выбила у него шаг, воротник его же пальто рванулся назад и вниз, а руки прижало к бокам раньше, чем он понял, что падает. Я подошел, когда он уже лежал, глядя в небо не понимающим взглядом.

Я связал его его же кушаком, проверил карманы: нож, полсотни рублей мятыми бумажками, пара золотых колец, явно краденных. До отделения стражи его пришлось нести телекинезом по параллельному проулку, придерживая за шиворот, как несут кота, и со стороны, надеюсь, этого не видел никто.

У Аси вышло тише. Ее мелкий был дерганый и оглядывался через каждые двадцать шагов, но невнимание держало его слепым: он посмотрел на Асю четыре раза и четыре раза не увидел.

Она вела его, не приближаясь, до самых бань, а когда он свернул в глухой тупик, чтобы пробраться через дыру в заборе и срезать дворами, вошла следом. Чтобы он не увидел ее лицо, она окружила его стеной огня, пригрозив спалить, если закричит, а потом за пару минут нарисовала прямо на снегу пальцем грубый круг ритуала. Ее пятого ранга оказалось более чем достаточно, чтобы сработало и это и мелкий рухнул на землю, вырубившись.

Как сработал Сема, отдавший Асе свой маячок, я не знал, но был уверен, что он справится также чисто. Так что к часу дня уже все трое должны были лежать каждый у своего отделения стражи, в разных концах города. По дороге назад Ася догнала меня на перекрестке.

— А если за ними ничего нет? Если их отпустят?

— Задержат для дачи показаний в любом случае: связанный человек у крыльца это происшествие. Но вообще… — я почесал голову под шапкой. — Шершень собирал явно наспех. Люди, которых можно быстро нанять на такое дело, чистыми на руку не бывают. У каждого что-нибудь да найдется. В любом случае несколько дней мы выиграли, а больше и не надо.

[Милый, доложу про крышу, раз ты спросить стесняешься. У них там все цивильно. Разговаривают про искусство.]

Сема даже без маячка вернулся первым и до нашего прихода успел съесть все, что оставалось в котелке. Я поднялся после Аси и застал картину: Варя отчитывает Сему за котелок, Сема кается с полным ртом, а Виктор наблюдает за этим поверх кроссворда с лицом человека, который решил больше ничему не удивляться.

Вскоре мы снова сидели у печки все шестеро, считая Лавку.

— Четверо за один день, — сказал Виктор, откладывая кроссворд. — У него остался кто-нибудь?

— Вряд ли.

— Тогда что он будет делать?

— Ничего. — Я подбросил в печку полено. — В том и штука. Ему ничего не осталось делать. Только думать. И теперь начинается самая приятная часть. Для нас, разумеется.

— В каком смысле?

— Смотрите, что у него сейчас есть, — сказал я, когда все расселись. — Записка и тишина. Курьер не вернулся. Трое, которых он созвал утром, разошлись по поручениям и пропали. Ни один не выйдет на связь, потому что все четверо сидят у стражи. Естественно, он подозревает, что это мы. Но даже так, подтвердить, что угроза пустая, некому. Проверить, целы ли вещи, можно только одним способом: добравшись до схрона. Схрон он прятал так, что его никогда не нашли. Но именно поэтому он должен будет пойти туда. Не сегодня, конечно. Он будет держаться, он умеет ждать. Вот только ждать в засаде, понимая, что все идет по твоему плану и ждать, когда у тебя, может быть, уже ничего не осталось, это разные вещи. Страх за коллекцию будет есть его часами. И в конце концов он не выдержит. Он уже сейчас в тихой панике.

— Откуда ты знаешь? — спросил Виктор. — Ты говоришь так, будто стоял у него за плечом.

— Считай, что у меня хороший слух.

Виктор посмотрел на меня, на Асю, на хихикнувшего Сему, махнул рукой и снова достал сложенную газету с недорешенным кроссвордом.

Мы дежурили сменами, по двое, тасуя составы, чтобы никому не было ни скучно, ни обидно. Я расписал очередность на листке, и листок повесили на спинку одного из стульев.

Виктор на своей смене молчал, решал кроссворд и записывал что-то на полях. Я заглянул через плечо: это оказались не слова, а числа, столбики чисел с процентами.

— Московское отделение, — сказал он, не оборачиваясь. — Раз уж я все равно сижу.

Ася с Семой на общей смене поспорили о том, можно ли жарить хлеб на колдовском огне. Выяснили, что можно, но не нужно: хлеб прожаривался как минимум до неприятно хрустящей корочки, да и вкус становился странным, каким-то химическим. Третий ломоть Варя отобрала.

— Переводите продукты.

— Мы ставим опыт.

— Опыт удался. Вывод: нельзя.

На вторую ночь пошел снег, мелкий и бесконечный. Печка тихо шипела, рогожа побелела, дом семь стоял напротив темной коробкой, и ставни его не открылись ни разу.

Шершень терпел. Сутки. Полтора дня. Я представлял себе, как он сидит там, в экранированной квартире, среди своих замков, и гоняет в голове одни и те же мысли, потому что других просто нет. К исходу вторых суток я начал прикидывать, через сколько нужно будет покупать новые дровишки, но тут выяснилось, что считал я зря.

Он вышел в третьем часу ночи, на нашей с Асей смене.

[Милый! Идет. И слушай… он взял меня с собой. Я еду у него в кармане!]

Вести его было не нужно. Маячок покачивался у него в кармане и рассказывал сам, куда тот идет. Я поднял Сему через его маячок, Сема поднял остальных; Виктору сказали одно слово: пора.

Для начала Шершень пошел на Лиственную.

[Та подворотня. Стоит. Рука в щели… Нашел рычаг. Рычаг опущен, милый. Он его не трогает. Просто держит на нем руку.]

— Что он делает?

[Ничего. Стоит и смотрит в одну точку. Долго уже. Я не слышу, что он чувствует, через маячок так нельзя. Но стоит он очень неподвижно.]

Ну, что еще мог чувствовать? Рычаг, который он оставлял поднятым, был опущен. Кто-то нашел дернул его. Для Шершня это могло значить одно: угроза из железки не блеф.

— Он готов, — сказал я Асе. — В идеальной кондиции.

Дальше старик уже не берегся. Он пошел через ночной город быстрым шагом, то и дело срываясь на бег, срезал дворами, и Лавка едва успевала называть повороты. Его путь лежал почти на другой конец Москова и кончился там, где я не ждал: у кладбищенской ограды.

Спасское кладбище.